— Вот этого-то и не чувствуют эндеки[21]. Для них Пилсудский был чересчур жесткий, для нас — пресный.

— А прежде всего слишком стар для отца, — заметил Чатковский. — Санация была дочерью пожилых родителей.

Говорек рассмеялся.

— А разве у нее вообще была мать? Пилсудский зачал санацию с пустотой. Потому, как он говорил, что в государстве было слишком много произвола. Стало быть, наткнись он на справедливость, все было бы в порядке. Проблема правящей элиты та же, что и домашней прислуги. Лишь бы не крала. Повод есть. Верно. Слишком серьезный для смены кабинета, слишком легковесный для свержения власти.

Вмешалась Кристина:

— И Пилсудский утверждал это всерьез! Мой отец слышал об этом от князя-регента.

Дылонг опустил голову, боясь расхохотаться. Вспомнил глупенький стишок: «У регента зад в цемéнте». Когда Кристина впервые пришла на собрание кружка, собиравшегося на Праге[22], которое проводил Дылонг, тут же выскочила с этим князем-регентом Любомирским. А в зале на девяносто процентов пролетариат. Кто-то тогда и рявкнул в рифму, вроде бы себе под нос, но так, что услышали почти все. Когда все кончилось, из вежливости Дылонг извинился за эту выходку перед Кристиной, которая, впрочем, не обиделась.

— Я думала, что они такие слова произносят чаще, — ответила она спокойно.

— Пилсудский, пожалуй, — продолжал рассуждать Говорек, — своего рода Иоанн Креститель. Первый набросок, который вот так, для себя, сделала натура перед тем, как создать гениального пророка. Ибо санация была какой-то черновой доктриной, в которой угадывались очертания абсолютной и героической власти! Идея эта Пилсудскому не давала покоя. Мы дадим ей полный ход.

— Только его героизм был романтический, а в нашем движении героическим будет реализм. Героизм непогрешимости видения.

— Вот и литература! — буркнул Дылонг.

— Что поделаешь, — возразил Чатковский. — У верхушки должен быть свой жаргон. У церкви — латынь, у великой революции — лексикон энциклопедистов, у социалистов — словарь Маркса. Литургия необходима, а где молитвы — там и высокий стиль. Как же без торжественных слов. Ты и сам, как поговоришь с нами, выходишь окрепшим. Оттого, что узнал что-то новое? Может быть! Но главное — потому, что принял участие в литании, задирая голову к тайнам нашего движения, к которым обращены эти отвлеченные, возвышенные, праздничные слова.

Дылонг понял одно — что Чатковский смотрит на организацию будто со стороны.

— Знаешь, — печально сказал он, — ты не настоящий сын движения, ты как бы усыновленный им. Я считаю это цинизмом — когда отходишь в сторонку, чтобы посмотреть, как идея, которой ты предан, выглядит в профиль.

— Это зрелость, — возразил Говорек. — В твоем возрасте положено любить вслепую. Все равно — движение или женщину. А вырастешь, станешь как я. Преданным, но способным взглянуть издали.

Дылонг закричал:

— Никогда! Я не хочу быть зрелым по отношению к нашему движению. Никто не должен становиться таким. Подобным образом встают над движением. Вот ты как раз так и возносишься. У всех у вас это. Больше понимания, чем веры. То есть больше доброй воли, чем сильной. Из-за этого у нас погибали все движения, ибо, не успев обратиться в веру, человек принимался мудрствовать. Относился к организации как к какому-то механизму. Развинчивал, трогал колесики, пружинки, все обнюхивал. А ведь организация для того и существует, чтобы ее не понимать. Иначе ко всем чертям летят и субординация, и динамизм.

Чатковский замахал рукой.

— Молодые наизнанку выворачиваются ради организации, делают это из энтузиазма, старые из-за выгод, молодых гложет жажда приключений, старых — жажда власти. Так вот и держатся вместе. А ты словно пианино тащишь по лестнице. Все боишься, что те, кто выше, отпустят. Сам справляйся со своим страхом. Страх не нужен. Он ослабляет.

— Это вовсе не так, — возразил Дылонг. — Только я не люблю, когда организацию судят. Мне это противно. Как остроты над фамилией Папары[23]. Насмешки, мелочное копанье, вольности, назидательный тон по отношению к организации, по-моему, неуместны. Это хорошо для политической партии. То есть для совокупности интересов какой-нибудь группы. Но движение не может быть адвокатом одного класса, это идея для всех и обо всем. Если смеешься над ней — значит смеешься надо всем. Нет у тебя ничего святого.

— Да ведь я углубляю свое отношение к движению, — горячился Чатковский, — когда осмысливаю то особенное, что выискиваю в нем.

Дылонг не уступал.

— Из ста подобных мыслей девяносто девять бывают ересью! Всегда так, когда речь идет о вере.

— Вот тебе и на! — засмеялась Кристина. — Значит, не надо думать?

Он побагровел и проговорил с язвительной вежливостью:

— Вы вольны поступать, как вам угодно. Даже мыслью вы не нанесете организации ущерба. — А затем, обращаясь к Чатковскому и Говореку, добавил: — Для вас движение все еще только проект. Вы не в состоянии забыть, что знали его, когда оно только рождалось.

— Об этом ты уже говорил, — со скучающим видом кивнул Говорек. — И о том тоже, чтобы помочь ему стать совершеннолетним, ты зарезал бы его родителей.

Дылонг поморщился. Он был сыт такими издевками по горло. Спросил нарочито серьезно:

— Скажи, положа руку на сердце, ты можешь подтвердить, что никогда не выходил из роли апостола?

Чатковский, к которому это относилось, не очень понимая, о чем речь, развел руками.

— Вот видишь! — Дылонг понизил голос, тихо торжествуя по поводу его молчания, и проговорил с чувством: — О том и речь!

Нотация эта Говорека не тронула. Не первый раз слышишь такое! Сам Папара как-то упрекал его в чем-то подобном. Его и других. За дилетантское, как он говорил, отношение к организации. Никак не мог дождаться молодого пополнения. Слишком медленно, казалось ему, росли. С поколениями, говорил, как в животноводстве. В первом — половина нужных черт. В следующем — все сто процентов.

— Апостол, сразу уж и апостол! — неторопливо обдумывал эту проблему Чатковский. — Пока пророк не призвал его, голова апостола должна быть пуста. Новая доктрина захватывает его тем, что делает человеком мысли. Потому Христос и отыскал простолюдинов. Если говорить об их интеллекте, то христианство было для них первой любовью!

Будто жалеючи Чатковского, Говорек заметил:

— А ты, как голова, в скольких руках уже побывал!

Лучше не объясняться. Они же знают, что она у него вертлявая. Поворачивалась то к одной,