— ее второй муж, это три, и госпожа Штемлер, самая дорогая сердцу моего отца дама вот уже семнадцать лет, это четыре.

Тут следовало изобразить изумление, что она единственный в семье ребенок! Чатковскому юмор Кристины напоминал маленький дачный поезд, спустя час он у цели, но сперва остановится на всех, не пропуская ни одной, станциях.

— И подумать только, — черные глаза Кристины вспыхнули, как того требовал обряд свершения такого рода открытия, — что от этих двух пар родилась одна лишь я!

Она перевела дух. Ни звука в ответ! Чатковский не воскликнул:

«А барышни Штемлер?» Он-то знал, что теперь наступает их черед!

— Ибо обе барышни Штемлер, — пояснила она, — от первой жены господина Бронислава Штемлера. Тетя Реги — вторая.

Чатковский спохватился и вовремя удивился.

— Тетя? — широко открыл он рот.

Кристина ему нравилась. Какие она рожи строит! Не может удержаться от смеха, вот-вот, кажется, скажет что-нибудь язвительное, вот-вот с кончика языка слетит колкая шуточка. А потом вдруг вздохнет, и глаза ее засияют нежностью. Губы строго сжимаются. По отношению к госпоже Регине Штемлер она не позволит себе ни малейшей бестактности. О, никогда! И обрушивается на Чатковского:

— Это самая старая дама, которую я знаю. Я выросла у нее на коленях. С малых моих лет она была для меня «тетей».

И снова веселье, упрямство, взрыв, дабы уж не принимали ее слов совсем всерьез. Чатковский выжидает. Знает, что теперь должно наступить. И потому морщится. Тогда Кристина делает вид, что разгневана.

— Что вы рычите, — восклицает она, довольная, что все идет как надо. Она клялась, что госпожа Регина — тетка. Сама мысль об этом заставила Чатковского рассмеяться. Ее вина?

Кристина вскочила. Звонок. Он тоже поднялся. Она его удержала.

— Вам незачем выходить в переднюю! Я открою сама.

И этому мне следует научиться, покачал головой Чатковский. Никому, упаси боже, не позволено тут вести себя как у себя дома. Она не любит ничего такого. Стакан воды? Вы хотите принести! Вы же не знаете, где кухня. У нее никто не найдет ни гостиной, ни столовой, ни телефона. Чатковский поначалу злился.

— И тем не менее попадаешь сразу чуть ли не в постель! — проворчал он себе под нос.

Но когда он уже раскусил ее, то расценил это даже как своего рода обаяние, пораженный тем, из сколь разных чувств складывается ее нежелание, чтобы кто-нибудь хозяйничал в ее доме, — нежелание, в котором выражались и ее независимость, и ее страх перед бесцеремонностью открывавшегося ей мира. Все, что осталось от барского инстинкта, так это объяснял себе Чатковский. Княжна вместе с заговорщиками пройдет по трупам, но на «ты» с ними не перейдет. Да к тому же она какая-то полудева, что ли. Дрожащими пальцами он провел по лбу. Несколько раз она позволила ему всю себя обцеловать. Кровать в ее комнате скрипела. «Идиотская рухлядь, — возмутилась она, — тронь ногой, она и развалится. Для папы это, может, и память о бабке, племяннице короля Стася. Я бы ее выбросила на чердак». Слова эти еще больше разожгли его желание. Антикварная вещица застонала, словно ветряная мельница. А Кристина хоть бы что. А когда, придя в себя и желая полнее насытиться своим счастьем, он притянул ее лицо к своему, позвав едва слышно — «это ты?» — в ответ она прошептала: «Ша! Папа рядом. Услышит!»

Потом это прошло. Сначала у Кристины — у нее так ничего и не получалось с любовью, ибо всякий светский молодой человек наводил на нее скуку, если не был связан с движением, а парень из движения — отталкивал. Да и Чатковскому нужна была не такая женщина. Ему нужны и ее дом, и ее время все без остатка. Жил он с родителями на окраине Жолибожа[16], день проводил в городе, изматывая людей своим присутствием, в кафе стремительно проглядывал газеты, вмиг управлялся с делами, и времени на женщин оставалось у него уйма. Ему нужна была выносливая. Не такая, как Кристина!

— Господин Чатковский уже здесь, — уведомила она пришедших и тут же сморщила нос, недовольная, что сказала именно так. Она не могла решить, чего ей хочется: чтобы подобные собрания у нее считались конспиративными сходками или светскими приемами. От произнесенных ею только что слов попахивало заседанием. Она резко переменила курс.

— Мама прислала мне сегодня восхитительный кофейный торт, — начала она. — Я дала слово, что попробую его только вместе с гостями. И теперь, когда вы пришли, нетерпению моему настал конец.

Она покраснела, не оттого, что уже попробовала торт, а разозлившись на себя за свой салонный тон. Это, правда, выходило у нее как-то само собой, но она сердилась на себя за это, полагая, что смущает товарищей из организации. Какое мученье. То она их смущает, то сбивается на фамильярность.

— Туда, туда, — указывала она им дорогу. — Не ищите, я сама погашу.

Молодой полноватый блондин упорствовал. Наконец нашел выключатель, повернул его, огромное зеркало в передней засветилось огнем двух пятирожковых бра. Еще один поворот, и в углу зажглось нечто вроде паникадила, еще один поворот — и такое же в другом углу.

— Мариан, браво! — Приятель блондина изобразил на своем лице восторг. — Лети-ка теперь на улицу и зажги фонарь.

Мариан извинялся и гасил. А приятель, только что похваставшийся своим чувством юмора, теперь выказал знакомство с социальной сатирой.

— Соображай-ка, как оно тут у господ, — поучал он. — У них в одной передней больше нащелкаешь, чем во всем своем доме! — произнес он с видом послушного мальчика, но это была лишь гримаса.

Он изображал из себя пролетария, дабы по сему случаю еще раз напомнить самому себе, что сам-то он шляхтич. Его всегда тянуло выкинуть подобную штуку в присутствии таких особ, как Кристина Медекша. Как он расписал бы у себя в организации весь ее княжеский род, коли бы хоть словечко она сказала о его фамилии. Он даже всячески намекал на это. Но она умолкала. Если бы он мог отплатить ей прекрасным за полезное и держал язык за зубами, когда речь заходила о Медекшах! Он боролся с собой, сдерживал свои геральдические восторги, но давал понять, что кое-что знает. Кристина взаимностью ему не отвечала. У нее не укладывалось в голове, что можно что-нибудь знать о Говорках.

О нем самом, о Станиславе, — конечно же. Он идеально подходил