Говорек поспешил с ненужными уверениями:

— Ты останешься в тени.

Дылонгу стало не по себе, но ведь он не мог сказать, что не хотел бы этого. Чатковский отмахнулся от не к месту сказанных слов Говорека.

— Ну, само собой. — И Дылонгу: — Послушай, серьезно, есть у тебя кто на примете?

Дылонг откусил пирожное и буркнул, уставившись в окно. Вроде как равнодушно, вроде как рассеянно:

— Брат Завиши, не знаю, слышал ты о нем, Фриш…

Чатковский не дал ему договорить:

— Ну конечно же, прекрасно. Он неплохой поэт. Но как переводчик — лучше. Его Мильтон…

— Ты прав, — перебил Дылонг, погруженный в свои мысли. — А вместе с тем тип этот страшно бедствует. Языков знает до черта, теперь вот финский долбит ради какого-то их эпоса, «Калевалы», что ли. Жаль, что произведение это именно ему в руки попало. Плохо кончит. Еврей, чахоточный, чудило, под надзором полиции, книги крал на Свентокшиской, коммунистом когда-то был, во всех камерах Павяка перебывал. Бог знает, когда его выпустили, а он до сих пор и помыться не удосужился.

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Чатковский. — Я думал, ты к еврею приближаешься не иначе как с кулаками. А тут такие подробности.

— Знание предмета! — поправил Дылонг. — Сам я с ним не сталкивался. Но фамилию знаю, и не первый день. В нашей картотеке коммунистов он оказался по случаю какого-то процесса. В последнее время мы им особенно заинтересовались. Выйдя из тюрьмы, прекратил всякую деятельность. Охладел. Но связи, несомненно, у него остались. Наверняка найдет вам каких-нибудь энтузиастов, которых можно будет подговорить. А теперь отгадайте, кто ко мне обратился за материалом на Фриша?

Кристина пожала плечами и развела руками.

— Сач! — Одной этой фамилией Дылонг указал присутствующим верное направление. И принялся подробно распространяться насчет стечения разных обстоятельств. — Завиша живет с Черским. Тому это обходится тысяч в пятнадцать ежемесячно. Сач решил, что у этого Фриша можно было бы что-нибудь вытянуть для партии. Чепуха! Ну, Сач, правда, так твердо стоял на своем, что мы решили приглядеться к этому Фришу. Выяснилось, что с сестрой своей он не знается. Несколько раз она заплатила за его квартиру. С утренним чаем — сорок злотых! Нора. Несмотря на это, живет как альфонс. Сестру ненавидит. Сделает все, только бы уехать. За границу, понятно.

Чатковский заметил:

— Этот человек не сделает ничего.

— Оттого, что ему, вероятно, мало предлагали, — толковал свое Дылонг. — Ради жизни в Варшаве не стоит надрываться. Таково его убеждение. Но если ему посулить деньжат, которых хватило бы на несколько месяцев вояжа по дальним странам?

Чатковский задумался.

— Значит, ты его рекомендуешь? — пробормотал он.

Дылонг побагровел. Он-то рассчитывал, что ему удастся как-то незаметно навести их на Фриша, а самому остаться в стороне.

— Ничего я не рекомендую! — взорвался он. — Я против всей этой затеи. И не думаю ни во что вмешиваться. Просто рассказываю вам об этом человеке. Любопытный тип. Разве нет?

— Совсем неинтересный! — изрек Говорек.

Дылонг решил умыть руки.

— Это уж ваше дело. Я свое сказал. Нет так нет. Я ухожу. — И прибавил тише, очень искренне: — Мне бы не хотелось, чтобы мы связались с этим Фришем.

— Совесть? — рассмеялся Чатковский.

Нет! Скорее покорность судьбе. Он уговорил себя, что в любом случае не одобрит их плана, но он не смог бы не думать о нем, если бы тут оказался замешанным его Фриш. Чатковский его успокоил:

— Не станем связываться, можешь быть спокоен. Что-то мне кажется, слишком дорого он нам обойдется.

— Ну скажем, полгода за границей, — стала подсчитывать Кристина с явной неприязнью к Фришу. — Сколько же это тысяч?

А Дылонг, как всегда раздваиваясь, вступился за своего кандидата.

— Где же слишком дорого! — возразил он. — Этот человек не тратит больше сотни в месяц. А при одной мысли о поездке в Париж готов себя во всем ограничить.

— Если бы! — буркнул Говорек и принялся высчитывать про себя.

Дылонг взглянул на него. По выражению лица Говорека он догадался об этом. Надо бы уйти, пока они не втянут меня в цифры. Он взял пирожное.

— Бегу, — пробубнил он, и еще с полным ртом попытался предостеречь их. Хотел даже погрозить рукой, но в конце концов подставил ее ко рту, чтобы крошки не упали на пол. — Во всяком случае, вы не вправе и гроша взять из партийной кассы. Такие расходы взбесят Папару и огорчат мальцов. — «Ребятишки и пророк! — задумался он. — Вождь — это идея. Ее приверженцы — масса. Между ними — иерархия посредников. На разных ее ступенях, — он оглядел собравшихся в гостиной, себя исключил, — все они. Дело Папары их вовсе не трогает, если подходить с точки зрения этики, а вот самую верхушку и самое дно оно способно потрясти!» Он как-то вяло еще пожалел тех, со средних ступенек, за их нравственную всеядность. «Ну, да хватит! Ничего ведь не бывает в мире без каких-то примесей!»

В дверях он столкнулся с Ельским.

— А, все одни общие рассуждения! — солгал он, отвечая на вопрос, о чем они говорили. И тут он вдруг понял то, что уже давно мучало его. — Одним в жизни достается нравственное чувство, другим — чувство реальности.

И они разошлись: Дылонг, неожиданно открыв, что, может, потому он так глупо вел себя у Кристины, что оба эти чувства попеременно брали в нем верх; Ельский с горечью размышлял о том, что личная жизнь не удается ему, ибо у него нет ни того, ни другого.

— О, это вы! — удивилась ради Говорека и Чатковского Кристина. И, как всегда, в нерешительности, что лучше — то ли что она пригласила Ельского на тот же час, что и их, то ли что положение Ельского таково, что он может приходить без приглашения. — Кристина решилась на два — одно за другим — восклицания: — Какой сюрприз! Ждем! Ждем!

А они словно только и дожидались этого, чтобы подняться.

— Значит, до вечера, — прощалась она с Чатковским. — Я буду!

И несколько раз кивнула головой. Да, да! Дабы специально удостоверить, будто это и не было ясно само собой, что она воспользуется приглашением Штемлеров.

— Он тоже