— Когда-то много лет назад первых вентусов действительно создал Страдающий Айлгвин. По легенде, — кивнул Эфир, пока я с изумлением разглядывала дивных существ. И внутренне радовалась, что хоть в Подлунном цветке вентусов не звали демонами. Рудисы и игнисы таким похвастаться не могли. — Но затем Айлгвин погиб. И с тех пор вентусы тоже потеряли бессмертие.

Я нахмурилась. Ну никак не укладывалось у меня в голове, что жизнь людей и богов может быть так тесно переплетена.

Но приходилось признать, что этот мир дышал волшебством. И нужно было к этому привыкнуть.

— Значит, рано или поздно вентусы полностью исчезнут? — спросила я, и внутри стало как-то ужасно грустно.

Четыре маленьких создания казались удивительными и прекрасными. Мысль о том, что они могут навсегда покинуть этот мир, причиняла боль.

Эфир бросил на меня короткий взгляд, а затем сел на корточки, протянул руку вперед ладонью вверх. И тут же один из вентусов прыгнул на нее, радостно закружившись в воздухе. Мне даже показалось, что на его круглом лице, которое почти полностью занимали одни глаза, появилась веселая ленточка улыбки.

А еще ладонь Эфира в тот же миг раскрасилась татуировкой грифона. Серебристо-белая птица протянула на нее свое крыло так, что перья перекрыли даже пальцы. Теперь вентус плясал над крылом грифона.

— Они исчезнут, как только исчезнут все белые грифоны, — ответил Эфир. — Возможно, некоторое время после моей гибели жизнь вентусов смогут поддерживать коричневые грифоны и черные. Но новых уже не создаст никто. Рано или поздно они исчезнут. И жизнь в Подлунном цветке остановится. Чаровоздушная магия без вентусов тоже потихоньку исчерпает себя, и наш народ рассеется между людьми огня, воды и земли.

С этими словами Эфир встал, аккуратно скинув вентуса на его место, и, распахнув дверцу кареты, усадил меня внутрь. А я все никак не могла уловить самую важную мысль из всего того, что он мне только что сказал.

Но едва карета взлетела в воздух, как меня словно током ударило.

— Так ты, белый грифон, получается, можешь сам создавать вентусов, как ваш погибший бог?

Эфир улыбнулся, опершись локтем о поручень на дверце внутри кареты, и посмотрел в окно — туда, где уже плясали белые облака.

Его снежные волосы трепал легкий ветерок, а лицо казалось спокойным. Вот только губы улыбались, но глаза — нет. В темно-синем небе его радужек застыла древняя привычная грусть.

— Да, могу. Более того, это моя обязанность.

— И… если ты умрешь, — начала я, складывая в уме мозаику из услышанного, — духи исчезнут, лодки перестанут плавать, купол над султанатом рассыплется и…

— Да, — кивнул он. — Да и весь Подлунный цветок перестанет быть цветком. Скала не удержится без вентусов в том положении, в котором находится. Вся наша земля пропитана чаровоздушной магией. В каждом из нас — кровь ветров, Саша. Так мы созданы Айлгвином.

— Но это же бред! — воскликнула я, не удержавшись. Большие синие глаза султана широко распахнулись. Похоже, он не привык к такой грубости возле своего султанского великолепия. — Держать жизнь целого государства на одном человеке! Как это возможно вообще?

Ответ мне не понравился.

— Это не совсем так, — пожал плечами Эфир, дернув уголком губ. — Чаровоздушники ухаживают за вентусами, в обязанности коричневых и черных грифонов входит охрана больших территорий, на которых живут духи воздуха. Сила вентусов подпитывается и восполняется мощью тысяч воздушных магов. Но создать новых… не сможет никто. Это правда.

Я резко выдохнула, сложив руки на груди и откинувшись к спинке кареты.

— Тебя ежесекундно должны охранять десятки яроганов, если ты последний из этих ваших бесценных белых грифонов, — буркнула я.

— Они и охраняют, — улыбнулся Эфир. — Просто ты не видишь их. За нами по пятам постоянно следуют яроганы и черные грифоны. Даже сейчас в небе. Смотри.

Он вдруг резко встал со скамейки, опустившись на одно колено, распахнутой ладонью с силой прижал меня к стене и… распахнул дверцу настежь.

Прохладный порыв ветра влетел в карету, взметнув шторки и скинув несколько подушек на пол. А я увидела совсем рядом с собой бесконечность небес и бездну воздуха, в которую могла в любой момент упасть.

Там, далеко внизу, сменяли друг друга изумрудные поля и леса, где-то на горизонте в солнечном свете виднелись ледяные горы. А в десятке метров в стороне через облака ныряли, появляясь и вновь исчезая, громадные черные грифоны. Они были очень большими! Но, если приглядеться, все же меньше, чем Эфир в своем зверином обличье.

Антрацитовые перья сверкали на солнце серебром и медью, когти и клювы этих существ различались по цвету от особи к особи. У кого-то они были черными, как оперение, у кого-то — серыми, серебристыми и даже белыми.

Показав мне свою стражу, Эфир закрыл дверь и уселся рядом как ни в чем не бывало.

Только у меня сердце готово было вывалиться наружу через дыру в груди, которая, как пить дать, должна была остаться от прикосновения его руки.

Вся кровь, похоже, отлила от кожи, решив напоследок сконцентрироваться на подкрадывающемся инфаркте.

Эфир же сложил ногу на ногу, покачивая верхней и глядя в потолок. Затем искоса посмотрел на меня и весело спросил:

— Испугалась?

— Нет, что ты, — слегка заикаясь, ответила я, представляя в красках, что я белая грифоница, которая, как самка богомола, откусывает голову самцу.

Султан хохотнул разок, глядя на меня, затем второй, а потом раскатисто рассмеялся, хватая меня в охапку и прижимая к себе.

— Ну перестань так на меня смотреть! — веселился он. — Я никогда не дал бы тебе упасть. Да ты и сама себе бы не дала, просто еще не готова это понять и признать.

— Отстань, а то я тебя придушу, — выдавила тихо, не в силах отвести взгляд от его лица, которое в этот момент казалось самым красивым на свете.

Он смеялся. Искренне. И казался по-настоящему счастливым.

Это рождало внутри меня очень странное, необъяснимое чувство.

И сколько бы я ни упиралась, он все равно прижимал меня и не отпускал, а когда перестал смеяться, опустился и накрыл мои губы своими, выбив все мысли из головы и дыхание из груди.

Несколько мгновений он держал крепко, а затем вдруг его руки расслабились, но губы никуда не исчезли. Только поцелуй перестал быть насильственным, из жесткого и насмешливо-властного превратившись в мягкий, как утренний ветер, наполненный рассветным солнцем и запахом распускающихся цветов. Его губы ласкали меня, щекоча и дразня, успокаивая и рождая внутри торнадо с неотвратимостью и вкусом медово-янтарной зари. И из-под полуприкрытых век я видела, как еле заметно