кисельному мелководью в надежде приобрести инфракрасное зрение и видеть сквозь сарифаны; бесплодные бабы надеялись киселем вылечиться; старухи искали в нем управу на свои болячки. И пошло-поехало. Жадные и ленивые требовали от Рамы понятно чего, но ведь и умники частенько соблазнялись надеждой на легкое исполнение желаний. И все знают: подарки Рамы непредсказуемы, и вместо сверхспособностей можно зарасти черной, как у ринков, шерстью, и все равно каждую весну прутся в кисель.

Многих сдерживает страх. Не без этого. Киселя боятся. Ежели имеется в человеке животная червоточинка, слабина, тут уж кисель обязательно возьмет его в оборот и превратит в дема, а то и в хтона. С понятными последствиями, вплоть до второй аудитории.

Народ нашелся возле винной лавки. Кто сидел на корточках, кто устроился на бревнах. В сторонке несколько расхристанных, раскрасневшихся от выпитого девок болтали с парнями.

Мужики молчали. Многие из них походили на здешние избы, перекошенные, потемневшие. И смотрели мужики угрюмо, будто сбились они со светлой широкой жизненной дороги, и теперь им приходится тащиться кривыми тропами с тяжелыми хомутами на выях.

— Привет, народ! Какие нынче виды на урожай? — приветствовал народ старшина.

— На урожай виды известно какие — хреновые. Сушь стоит.

— А как обстоят дела с демократией?

— С демократией дела обстоят отлично. Вот Ганговича, председателя нашего, на четвертый срок переизбрали. Процветает демократия.

— Странная вещь получается. Раньше у вас с демократией было швах, зато на урожай не жаловались. Теперь — наоборот. Как же так?

— Видно, старшина, карма нам такая вышла.

— А против кармы, значит, не попрешь?

— Зряшное дело. Ну разве что с трехстволкой.

— А как же детей не уберегли?

— Так праздник, поналивались малость. Да и ринки проклятые подвели.

— Отчего они ушли?

— Да пес этих собак знает.

Старшина повернулся к доске объявлений, пришитой гвоздями прямо к пальме. В левом верхнем углу доски висел квадрат жести с правилами поведения жителей деревни Мадрасовки при сигнале демтревоги. После описания сигнала шли сами правила, из которых выделялось правило номер один: «При сигнале демтревоги вы обязаны не бояться и не паниковать».

— Вон сколько краски облупилось, многих правил и не разобрать. С демократией, может быть, в вашей Мадрасовке все и отлично, а вот с порядком — не очень, — умозаключил старшина.

— Так сколько лет жили спокойно. Кто ж знал, что карма нас так подведет, — обреченно ответил народ.

— Знаете, что говорит древняя мудрость? Плохому танцору и карма мешает. А как же дхарма, ее законы? Я скажу просто, по-солдатски: живи по уставу, исполняй законы дхармы, тогда и карма тебе не подгадит. Где-то вы против дхармы пошли, вот и детей потеряли. Правильно?

Народ молчал, лениво делая вид, что ему совестно. Не любит народ, когда ему морали читают, но терпит.

Инспектирующие повернули обратно. Старшина все еще бурчал что-то о карме, но Шувалов не отвечал — он думал.

Шли под пальмами, вдоль потемневшего от дождей и времени забора. Навстречу, можно сказать, протанцевал пьяный парень; двигался он рывками, резко выбрасывая ноги вперед. На скамейке перед палисадником сидела старуха с клюкой. Увидела пограничников, по-вороньи завертела головой и то ли прошамкала, то ли прокаркала:

— Идут, идут тала зеленоголовые. А джунгли шепчут, джунгли знают: Рама просыпается, все помнит Рама, ничего не забыла. Карачун вам будет, пограничнички!

Острый с Шуваловым и бровью не повели на старушечье карканье, а последний наконец-то очнулся от дум:

— Идем к осведомителю. Есть у меня в Мадрасовке один человечек.

— Правильно, дуйте, — согласился старшина, — а я тем временем окрестности прочешу, мало ли какие следы остались. Да и при таких разговорах лишние уши ни к чему.

Острый свернул в сторону джунглей, а Шувалов с Оскаром переулками вышли к лачуге на деревенском отшибе.

Хозяина лачуги, старика в шафрановой фуфайке, нашли за огородом, на лесной поляне.

— Криштос в помощь, Джавахарлалыч, — приветствовал старика лейтенант, — разговор серьезный имеется.

Старик покосился на Оскара:

— Ярмарка скоро. Я тут пальму на лапти деру, ничего не вижу. Какие могут быть сурьезы?

— Человека не бойся, Джавахарлалыч. Это сам планетный инспектор, считай — генерал. С Земли! На Эфе он не останется, не волнуйся.

— Чего надо?

— Патриотизма твоего. В деревне демовством запахло, вот и нужны патриоты Мадрасовки, чтобы покончить с ним.

— Патриотизм, Мишаня, штука дорогая, он рупелей стоит.

— Сколько?

— Да ты не торопись. Кто ж в таких делах торопится? Всему на свете своя цена есть, что лаптям, что человеку.

— Тебе десятку дам. Возьми.

— Ну и жмот ты, Мишаня. Ну разве это деньги — десятка? Ладно, не прячь, давай.

Джавахарлалыч достал тряпицу, завернул в нее десятирупелевую бумажку и засунул за пазуху. Затем зачем-то принялся рассуждать о зубной боли, о том, что зуб не болит, не болит, а потом, глядишь, как жахнет — взвоешь. И что к знахарке, заговорунье, всегда не вредно сходить да зубы-то и проверить.

Лейтенант слушал вдумчиво, не перебивал. Когда старик закончил, попенял ему:

— Ты бы, Джавахарлалыч, дело говорил, а не в намеки играл.

На что тот резонно ответил:

— А разве червонец — это деньги? Намек.

К избе знахарки Оскар с Шуваловым пробрались перелеском, благо она стояла невдалеке. По дороге лейтенант объяснил намеки Джавахарлалыча, впрочем, и так понятные. Именно знахарка, исполнявшая по совместительству и обязанности оперативного деревенского стоматолога, видимо, что-то знает важное насчет похищения детей.

На беседу с заговоруньей о тайнах Мадрасовки лейтенант отправился самостоятельно. Он оставил Оскара отдыхать в беседке метрах в десяти от крыльца, заверил инспектора, что умеет вести разговоры со стоматологами, сбросил автомат с плеча и двинул в избу. Знахарка имела репутацию дамы с характером, к сорока пяти годам она успела похоронить троих мужей, так что разговор предстоял серьезный.

Разговор начался с автоматной очереди.

Женский вопль. Снова очередь. На этот раз — длинная. Потом кричать стали дуэтом, причем ор мужчины явно перекрывал женский писк. Мишка Шувалов оказался интеллигентом с кулаками.

Зазвенело разбитое стекло, и лейтенант за волосы выволок на крыльцо визжащую знахарку. Опрокинув ее на перила, он стал совать ей в рот автоматное дуло. Творилось явное непотребство: то ли производили на крыльце акт экспериментальной стоматологии, то ли модернистски иллюстрировали Камасутру.

Наконец шабаш закончился: женщина тихо заплакала, а Шувалов обнял ее за плечи и что-то ласково забубнил, утешая. Судя по всему, он добился того, чего хотел. Вскоре все еще возбужденный, раскрасневшийся и явно удовлетворенный добытой информацией лейтенант вернулся к беседке.

— Похоже, Оскар, вам повезло: сегодня вы будете присутствовать при задержании дема первого ранга. Такие редко попадаются, и получаются они только...