но на прощание настроение старшине все-таки испортили. Он как раз принимал благодарности от жителей Мадрасовки, когда его вдруг кто-то дернул за гимнастерку. Острый обернулся, и улыбка сошла с его гранитного лица. Перед старшиной на коленях стоял монах в оранжевой тоге, с бронзовой чернильницей на груди, и зачарованно смотрел на его священный череп. В протянутых руках монах держал свиток и перо.

— Мишка, ну откуда он взялся на мою голову? — только и застонал старшина. — Убери его немедленно, я тебя прошу.

— Извини, не до завещания сейчас старшине. Пойми, ну не желает он, чтобы из его черепа делали какую-то чашку, — лейтенант поднял искателя священного черепа с колен, усадил на скамью, быстро переговорил по комкому и повернулся к своим: — На базу надо срочно возвращаться, что-то серьезное у нас стряслось.

Что именно произошло в отряде, он не объяснил, а пока летели, рассказывал инспектору о Прометее Ганговиче.

История с бывшим председателем Мадрасовки приключилась самая что ни на есть для Эфы обыкновенная. Любовь к власти сгубила председателя. Ему бы года два назад уйти на покой, дать покомандовать тем, кто моложе, раз дела в деревне идут плохо, но как оторваться от любимого кресла? Вот и стал председатель в кисель хаживать, сверхчеловеческих способностей добывать, чтобы за счет демообаяния у власти остаться.

Остался. Но Махатрама свою плату всегда возьмет. Кочи и потребовали от председателя информации о том, когда деревня без охраны останется, и получили ее. А куда деваться? Ведь председатель уже демом стал, заигрался. Штука тут тонкая, рисковая, пересидишь в киселе лишнюю минуту в надежде закрепить сверхспособности, а в итоге не заметишь, как кисель из тебя дема сделал. А назад, в люди, дороги нет. Остается лишь скрывать голубоватый цвет крови. Скрывал его и Прометей Гангович, да знахарка его выдала, у которой он недавно зубы лечил.

По прилету тройка двинула к научному корпусу, около которого толпились пограничники — все сплошь офицеры и старшины.

Оскар свернул к Уржумскому, а Острого с Шуваловым притормозил отец Афанасий:

— А, словоблуды с тринадцатой пожаловали. Тут передали, что вы дема в Мадрасовке замочили — молодцы.

В разговор вмешался белобрысый лейтенант:

— Привет, тринадцатая, где пропадали? У нас веселые дни начинаются; через неделю большая вспышка на Раме — готовьтесь.

— Ни черта наши ученые не знают, — с раздражением сказал рядом стоящий капитан, — неделя — это приблизительный прогноз, а точное число они не доложили.

— Так кто ж эту Раму знает, она живет не по уставу, — бросил кто-то реплику со стороны, — главное, разведку в Раму не пошлешь, вот в чем беда.

Расходиться пограничники не торопились. Командный состав погранотряда продолжал обсуждать доклад научной группы. Перспективу ученые выдали такую. Длительный период обычных флуктуаций метапортального поля закончен. Начинается активизация махатрамных структур в рамках теории трехсотлетнего цикла, с ограниченной экспансией так называемых «языков» и с локальными выбросами метапортальных биообъектов.

В переводе с языка ученых на язык военных это означало, что в ближайшие недели крупные силы демов, в количестве до пятисот единиц, попытаются атаковать границу в зоне ответственности отряда. Точные сроки наступления не определены.

Особое недовольство вызывала у офицеров неопределенность со сроками нападения демов. Вчерашний случай никто не забыл, когда научная группа не смогла предупредить о том, что Рама начала пухнуть, и что ее кисель может дотянуться до Чугунной горы. Именно отсутствие такого прогноза и позволило кочам улизнуть вместе с добычей.

Пока шло обсуждение, Уржумский отвел Оскара к автоплощадке, где их поджидал капитан Сундар, и инспектор передал ему диск со своими замечаниями по работе экипажа погибшего «Андромедея». Завтра из Дварики на Землю отправлялся транзитный звездолет, вот с ним и должна была отправиться служебная записка Оскара.

К научному корпусу Уржумский с инспектором вернулись порознь: последний отправился на поиски Михаила Соломоновича, а капитан отыскал Острого с Шуваловым и отошел с ними в сторонку для беседы.

— Знаете, о чем хочу с вами поговорить? — спросил он.

— Догадываемся, — ответил Шувалов, — о готовности тринадцатой к атакам демов.

— Не угадали, лейтенант. Разговор будет о любви. Солдат у вас пропадает. Комиссар просил о нем поговорить. Солдат-то ваш в ведьму влюбился, погубит она его.

— Да ничего она ему не сделает! — запальчиво, ибо тема разговора ему активно не нравилась, заговорил старшина. — Серега — бабник, его никакая ведьма не околпачит. Что он, ребенок? Знает не хуже нас, что на ведьмах жениться — самое последнее дело, ну а если где и тиснет ее, так уставом это не запрещено.

— Жениться на ведьмах тоже уставом не запрещено.

— Да не такой Серега дурак! А если женится и вила его окрутит, так туда ему и дорога. Значит, не гала он, а дерьмо, слабак и проверки не выдержал.

— Отставить дарвинизм, старшина! Наша задача — воспитывать солдат, а не ведьмами их испытывать. Никакого естественного отбора я в отряде не допущу. Дело деликатное, поэтому поручаю его вам, лейтенант Шувалов.

— И что я ему скажу?

— Парень он с амбициями, попробуйте надавить на его гордость, напомните пословицу: «золото проверяется огнем, женщина — золотом, гала — женщиной, а огонь проверяется гала». И вообще, думайте, лейтенант, и нужные слова найдутся. Мы не отдадим солдата ведьме.

Уржумский ушел, а лейтенант недовольно пробурчал:

— Легко сказать: найди слова. А если он ослеп от своей вилы? Ведьму угомонить легко, а ты попробуй справиться с любовью.

Пока офицеры разрабатывали план антилюбовной кампании, Михаил Соломонович водил инспектора по лабораториям. Сперва они поскучали у теоретиков, которые с удовольствием засыпали гостей непонятными формулами и терминологией. Именно теоретики предсказали скорую вспышку на Раме. По словам Михаила Соломоновича, результат ученые получили тончайший, ибо прогнозировать поведение субстанции, замешанной на законах сорока разных вселенных, чрезвычайно тяжело. Саму вспышку теоретики ждали с нетерпением: такие случаются раз в триста лет, соответственно, и о самой Раме можно узнать в триста раз больше. Для метапортальных физиков начиналось золотое время.

После теоретиков отправились к ученым, решавшим куда более приземленные задачи, — к практикам.

Михаил Соломонович вел инспектора мимо многочисленных дверей с матовыми стеклами. В некоторых лабораториях двери держали открытыми, и в них мелькали то диковинного вида приборы, то стеллажи с обычными пробирками и ретортами, то громадные экраны с изображением клубящейся алыми дымами Рамы, а в одном из помещений возле зеркала стояла лаборантка и красила губы.

Остановился Михаил Соломонович у двери не закрытой, не распахнутой, а чуть приоткрытой, и прижал палец к губам, приглашая Оскара прислушаться. За дверью кто-то протяжно тянул буквы:

— Пэ, ша, эм, о, эр.

Похоже, за