21. Письмо

Свинцовая тяжесть лежала на душе, не давая отогнать тени, что поселились внутри после разговора с командиром. Я сидела на своей жесткой койке, вжавшись в стену, а рядом, свернувшись калачиком прямо на моем тонком одеяле, болтал без умолку Рыжик. К его переносице, распухшей и сине-багровой, он прижимал холодный камень, но сияющие от возбуждения глаза выдавали: боль давно уступила место эйфории.

Я почти не слышала его беглую речь. В ушах гудело, а в висках стучало одно: «Сначала с ней хорошенько развлекались». Я сжала кулаки, стараясь вычеркнуть из памяти слова командира. Нет. Келен не такой. И Тэйн тоже. Они искренни со мной. Это просто грязь, которую он бросил, чтобы отравить всё, что у меня есть.

— ...а потом он как свалился, ну ты видела! А еще командир сказал, что сам Главнокомандующий расспрашивал обо мне! — он толкнул меня в коленку, заставив вздрогнуть. — Эй, ты меня вообще слушаешь?

Я подняла голову, заставив взгляд сфокусироваться на его веснушчатом, сияющем лице. О чем он говорил? О победе? О славе?

— Да... это классно! — выдавила я, подбирая слово, соответствующее его ликующим интонациям.

— Так что думаешь? Вдруг меня заберут отсюда и я отправлюсь на службу к самому Императору! — он сиял, как ребенок, нашедший клад, и этот свет делал его ужасный синяк лишь частью боевой раскраски.

Словно ушат ледяной воды вылился на меня. Какая служба? Какое «заберут»? Горечь, острая и эгоистичная, подкатила к горлу. Я не хочу, чтобы он уезжал. Но цеплять его, тянуть назад — какое я имею право?

— Думаю, ты это заслужил, — мой голос прозвучал хрипло. — Я очень счастлива за тебя.

Я попыталась растянуть губы в улыбке, но чувствовала, как она получается кривой и натянутой.

— А по тебе и не скажешь, — его брови поползли к переносице, а в глазах появилась тревога. — Что-то было в том письме? Ты поэтому вся... другая?

Письмо. Да. Письмо!

— Точно! Письмо! — я вздрогнула, словно очнувшись от кошмара, и судорожно полезла в нагрудный карман, чтобы нащупать шершавый, вскрытый конверт.

Рыжик приподнялся на койке, с любопытством вытягивая шею. Я же, с затаенным дыханием, осторожно распахнула конверт, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и священному. Из него я извлекла лист, сложенный вдвое. Бумага была грубой, но в этом был весь отзвук дома. Сердце дрогнуло и болезненно сжалось, когда взгляд скользнул по знакомому, до боли родному почерку мамы — такому же неровному и трепетному, как и она сама.

Рыжик, движимый детским любопытством, наклонился еще ближе, пытаясь заглянуть через мое плечо. Инстинктивно, почти резко, я прижала письмо к груди, закрывая его от чужих глаз.

— Ты ведешь себя неприлично, — серьезно отчитала я его. Голос прозвучал грубо. — Нельзя вторгаться в личные письма.

Он фыркнул, но отступил, выпрямившись и прижавшись спиной к холодной каменной стене. Однако с моей кровати так и не ушел, наблюдая за мной с нескрываемым интересом.

Я развернула хрустящий лист. И мир вокруг начал рушиться, слово за словом.

«Дорогая Энни.

Я не представляю,через что ты сейчас проходишь. Мне не по себе... Как ты там одна справляешься? Ужасные слухи ходят об этом месте...»

Я пыталась дышать глубже и просто читать дальше.

«...Кирен всё время переживает и спрашивает о тебе, пару раз даже просил увести его и дать ему шанс заменить тебя. Но совсем недавно это стало невозможным. Его болезнь... она почти забрала его у нас...»

Пальцы непроизвольно сжали бумагу так, что она смялась по краям. Кирен...

«...Кирен часто кричит во сне и говорит с отцом... Мне так страшно. Без тебя я не справлюсь. Без тебя в доме стало слишком тихо...»

По щекам потекли солёные слезы, но я даже не почувствовала их. Я читала дальше, и с каждым словом пустота внутри меня росла.

«Пожалуйста, Энни, вернись домой. Выживи и вернись, иначе я сама не вижу смысла продолжать свою жизнь. Кирену осталось недолго... У меня никого нет. Я в отчаянии.

Вернись живой.»

Последние слова плясали перед глазами, сливаясь в мутное пятно. Письмо выскользнуло из моих пальцев и беззвучно упало на одеяло. Я не плакала. Я просто сидела, глядя в одну точку, пока холодное отчаяние медленно хоронило меня заживо. Этот крик о помощи из того мира, заставлял меня бороться дальше. Я должна выжить.

— Эн?

Голос Келена прозвучал будто из-за толстого слоя стекла. Я медленно подняла на него глаза, взгляд был мутным и несфокусированным. Сознание цеплялось за обрывки фраз из письма. «Осталось недолго... В отчаянии... Вернись...» Она нуждалась во мне. Там, за этими стенами, где пахло хлебом и дождем. Мне нужно было увидеть его, обнять его худенькие плечи, почувствовать, как его тонкие пальцы вцепляются в мою руку. Я не могла смириться с мыслью, что больше никогда не увижу его робкой, болезненной улыбки.

Какая-то важная, нежная часть моей души умерла вместе с этим письмом, рассыпалась в прах. Я должна была вернуться. Во что бы то ни стало.

— Что было в письме? — настойчиво повторил Келен, и в его голосе зазвучала тревога. — Что-то случилось?

— Ничего, — я быстро провела рукавом по лицу, стирая влагу. Голос звучал ненатурально. — Просто мама написала. Переживает о том, как я здесь справляюсь.

Но ком в горле не желал рассасываться, а сердце продолжало бешено колотиться.

— Расскажи мне, что там было, — он придвинулся ближе, и его тепло стало почти невыносимым. Его пальцы осторожно коснулись моей ладони, пытаясь сомкнуться вокруг нее. — Я впервые вижу, как ты плачешь.

Его жалость, искренняя и беззащитная, стала последней каплей. Она размывала ту хрупкую стену, которую я пыталась возвести. Слезы снова подступили, горячие и горькие, грозя снести все барьеры.

— Не надо, — я резко дернула руку, освобождая ее из его теплой хватки. — Не трогай меня сейчас.

Мне нельзя было быть слабой. Не здесь. Не сейчас.

— Я ведь...

— Не нужно, Келен, — я перебила его, отворачиваясь и сжимаясь в комок. Голос дрогнул. — Оставь меня сейчас. Просто... оставь.

Я слышала, как другие с грохотом покидали казарму, уходя на ужин, но так и не сдвинулась с места, продолжая лежать в неестественной позе и пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки себя воедино. Ужасное чувство надвигающейся потери ,в моей семье безжалостно обнажило старую,