Но в ответ была лишь пустота. Тьма молчала, равнодушная к моему горю.

— Солнышко... — я рыдала, прижимаясь лбом к его плечу, чувствуя, как жизнь уходит от него с каждым моим вздохом. — Мне так жаль. Мне жаль. Пожалуйста, не уходи...

Когда его тело, обессиленное, начало заваливаться назад, я подхватила его, уложив плечи и голову на свои колени. Пальцы сами потянулись к его волосам — осторожно, с нежностью, о которой я даже не подозревала, что она во мне ещё осталась. Рыдания душили меня, сотрясая всё тело, но я не могла оторвать от него взгляд. Я хотела остановить время, заморозить этот миг, чтобы сказать всё, что копилось внутри, — и для чего всегда казалось, что будет ещё завтра.

— Солнышко... — мой голос срывался на шепот, пробиваясь сквозь спазмы в горле. — Я так счастлива, что ты был моим другом. Я не говорила... но я люблю тебя. Очень сильно. Ты так мне дорог... Я не могу... не могу отпустить тебя. Пожалуйста, не умирай...

Он собрал последние крохи сил и приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, уходящим, но он нашёл меня в этом расплывчатом мире и сфокусировался на моём лице. В его глазах не было страха. Лишь бесконечная, тихая нежность.

— И я... люблю тебя, — его голос был едва слышным выдохом, прерванным хриплым кашлем. — Бесконечно...

Его веки медленно сомкнулись. И больше не открылись.

Я прижала его безвольное тело к своей груди, как будто могла вдохнуть в него свою жизнь, свою ярость, свою тьму. Но он был просто тяжёлым, безмолвным грузом. Из моей груди вырвался не крик, а долгий, животный вой — звук разрывающейся души, неприятия, чистой, невыносимой боли. Я трясла его, умоляла, плакала, но он не отвечал. Он ушёл. И часть меня ушла вместе с ним, оставив после лишь ледяную, зияющую пустоту.

— Нет... — это было уже не отрицание, а признание поражения. Признание того, что мир окончательно сломался.

Я прижимала его к себе, но он уже был просто холодной, тяжелой глыбой, отнявшей у меня солнце. Душа рвалась на части, и каждый клочок выл от боли.

— Энни, вставай! — чей-то голос доносился сквозь туман горя, но он был бессмысленным шумом.

Я качала его на руках, как когда-то, наверное, качала его мама. В этом жестоком мире только он один оставался по-настоящему тёплым. А теперь...

— Спи, мой милый, — шептала я сквозь слезы, которые текли сами собой, заливая его бледное лицо. Я не могла разжать пальцы. Не могла отпустить.

— Энни!

Но я не слышала. Я смотрела в его бездыханное лицо и тихо, прерывающимся шёпотом, пела ему ту песню, что когда-то услышала на похоронах чужого ребенка:

—Там, вдали, за гранью тьмы и грëз,

Где рассвет не знает горьких слëз,

Тебя укроет звёздный покров,

Вечный, нежный, словно тихий зов.

Я осторожно провела пальцами по его рыжим волосам, приглаживая непослушные пряди так, как он всегда это любил. В этом жесте была последняя, отчаянная нежность, которую я могла ему дать.

— Энни, чёрт возьми! — голос Айза, хриплый от ярости и чего-то ещё, прорвался сквозь моё оцепенение.

Я медленно подняла голову. Он бежал ко мне, его фигура расплывалась в слезящихся глазах. А позади него чудовище, забыв обо всём, развернулось к нам своей тупой мордой и с рёвом обрушило на землю одну из своих колоннообразных ног. От удара асфальт вздыбился, и трещина, как молния, помчалась прямо под нас. Мне было плевать. Пусть убьёт. Я уйду вместе с ним...

Айз был ещё далеко. Время замедлилось, растянулось, как густая смола. Я видела, как иглы на спине твари взметнулись в небо, нацелились и понеслись в мою сторону. Я смотрела на них, на эти костяные копья смерти, и встречала их взглядом, полным усталого, почти облегчённого принятия.

И тогда голос Айза прорезал пространство, но это были не слова, а гортанный, древний рокот, полный нечеловеческой власти. Звук, от которого застыла кровь.

И тварь... остановилась. Её смертоносные иглы замерли в сантиметре от моей груди, дрожа от напряжения. Она застыла, послушная, как пёс, услышавший команду хозяина.

Я на мгновение очнулась. Айз смотрел на меня с диким, незнакомым выражением на лице — в его глазах читался ужас, ярость и... страх. Не за себя. За меня.

Чудовище, рыча, отступило, но трещина под нами расползлась ещё шире, поглощая обломки.

— Что ты такое?.. — прошептала я, не в силах осознать, что только что произошло. Он не просто остановил её. Он приказал ей.

Я осторожно уложила Рыжика на землю и поднялась на ноги, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Я всё могу объяснить! — прокричал он, делая шаг вперёд.

Но я отшатнулась, наконец ощутив то, что раньше лишь смутно улавливала. От него исходила... та же энергия, что и от твари. Тот же древний, чужеродный холод.

— Ты... один из них, — бросила я, ещё не веря до конца собственным словам.

Но то, что отразилось на его лице — не отрицание, а мучительная, безмолвная правда, — заставило моё сердце сжаться с новой силой.

— Я всё тебе расскажу, только стой на месте!

— Не подходи ко мне! Ты...

— СТОЙ!

Его крик был полон настоящего, животного ужаса. Но было уже поздно. Моя нога, отступая, нащупала пустоту. Край трещины обвалился под моим весом.

Я полетела вниз, в чёрное, бездонное нутро разверзшейся земли. Воздух свистел в ушах, тьма смыкалась над головой. И последнее, что я увидела, прежде чем провалиться в ничто, — это как Айз, без тени сомнения, шагнул за мной в пропасть.

Конец первой части.