Через дорогу есть небольшой сквер, и там можно поговорить. Даже если говорить не хочется.

– Пойдём сядем и побеседуем! – натянуто предложила я, показывая направление.

Подхватив чемодан, Таня пошла следом, но жаловаться не перестала.

– У Тёмы была хорошая жизнь, ты понимаешь это или нет?! У него есть люди, которые его любят. Я! Я его люблю! По-настоящему люблю, а не как ты. И не оправдывайся, что случившееся не твоя вина. Может, раньше была не твоя, но теперь виновата только ты.

Ослепнув от слёз, Таня беспомощно тряхнула головой. Я взяла её под руку, усадила на скамейку, а сама села рядом. Во мне бурлила дикая смесь чувств – гнев, растерянность и жалость. Пока не узнаю, в чём Таня меня обвиняет и зачем приехала, не смогу с ними справиться.

– Тёма злится, что я к тебе пошла, ну и пусть! Я больше не могу молчать. – Она впилась в меня взглядом, полным слёз и ненависти. – Если в тебе есть хоть капля человечности, то прошу тебя, исчезни из его жизни! Тёма втемяшил себе в голову всякую ерунду, но он тебя не любит. Не может любить. Не может, не может… не может! – Слова Тани лились слезами. Всхлипнув, она спрятала лицо в ладонях.

Я в шоке смотрела на рыдавшую девушку, колеблясь между негодованием и сочувствием. Хотелось прикоснуться к её плечу, успокоить, поддержать, но я боялась сместить в ней нечто хрупкое, опасное, что могло превратить звонкую обиду в бешенство.

– Что смотришь?! – воскликнула она с внезапной грубостью, отняв руки от заплаканного лица. – Не нравлюсь? А ему нравлюсь! Точно знаю, что нравлюсь, он много раз говорил, что я красивая и хорошо готовлю! – Снова всхлипнув, Таня достала из кармана скомканный платок, но не воспользовалась им. Смотрела на меня сквозь голубоватые бусины слёз. – Я люблю его, и он тоже меня полюбит, если ты его отпустишь. Отпусти его! – попросила сорванным голосом. – Он не сможет быть с тобой счастлив, никак не сможет. Ну не бывает же такого!

– Мы с Артёмом не общаемся, и я понятия не имею, в чём ты меня обвиняешь…

– Не ври! – перебила Таня и вскочила на ноги. – Ты с самого начала знала, кто он такой. Он, дурак, поверил, что ты невинная овечка, но меня не обманешь. Ты разглядывала его вещи в доме. Я видела твоё отражение в оконном стекле, и ты фотографировала не дом, а Тёмины личные вещи. Даже его кружку! А потом ты переехала к нему. Тебе удалось затащить его в койку? Наверняка удалось, раз он поехал за тобой в Южно-Сахалинск…

Гнев Тани вдруг истощился, она словно сдулась, потеряла силы. Крик перешёл в хриплый шёпот.

– Я предчувствовала, что он за тобой поедет, но надеялась на лучшее. А потом вы виделись в августе на похоронах. Что между вами произошло?

Под её давящим взглядом слово «ничего» растаяло на моём языке. Однако Таня и не стала дожидаться ответа.

– Тёма вернулся больным, и ему до сих пор плохо. Он запретил мне с тобой связываться, но я не могу больше терпеть. Не могу смотреть, как он мучается, а всё из-за тебя. Отпусти его!

Во мне бурлило что-то тёмное, гадкое – обида, раздражение, горечь. Мне тоже плохо, а Таня ещё и обвиняет меня невесть в чём.

Терпение иссякло, и я резко подскочила на ноги.

– Успокойся и перестань бросаться обвинениями, иначе я уйду! Сожалею, что Артёму плохо, но ничем не могу помочь.

– Можешь! Не лезь к нему больше, а если он с тобой свяжется, то откажись с ним разговаривать.

– Я не ищу встреч, и мы не общаемся. Если он что-то тебе обещал и не сдержал слово, я в этом не виновата.

Таня опустила голову, золотая волна волос соскользнула с её плеча. В её позе, в грусти сутулых плеч был ответ: Артём ничего ей не обещал.

Когда она снова подняла взгляд, её глаза горели ненавистью.

– Ты виновата! – прошипела. – До того, как ты приехала на Сахалин, всё было хорошо. Из-за тебя Тёма сам не свой. Тебе мало того, что с ним сделали твои родители, да? Решила добавить?

Казалось, каждое слово ударяет меня в грудь, норовя опрокинуть на землю.

Артём наверняка сказал Тане, что я не знала о прошлом, но она не поверила и всё равно меня обвиняет. Как там говорится… незнание закона не освобождает от ответственности? В моём случае незнание прошлого не освобождает от обвинений. И от ответственности за мои поступки.

И, судя по всему, не только мои.

– Может, объяснишь, что, по твоему мнению, сделали мои родители?

Вокруг собрались жадные до зрелищ прохожие, подслушивая и пытаясь решить, на чьей они стороне. Я бы ушла, но обвинения пригвоздили меня к месту. А Таня не замечала ничего вокруг, захлёбывалась словами и слезами.

– Ты бессердечная гадина, как твоя мать! А твой отец… ему бы только использовать Тёму, а на остальное наплевать. Но я не позволю!

Мужчина средних лет в военной форме коснулся Таниного плеча.

– Вам нужна помощь?

Таня моргнула и затихла, сбитая с марша истерики.

– Я люблю его, – прошептала она, глядя на свои руки. – Я люблю его, а они снова его утопят.

Что?!

Я шагнула к Тане, но мужчина поднял руку, не позволяя мне приблизиться.

– Объясните, пожалуйста, кто кого собирается утопить, – обратился он к Тане. – Это очень серьёзное обвинение, и я помогу вам сообщить в полицию.

Вздохнув, Таня села на чемодан. Тот качался на неровной земле, и она качалась вместе с ним, долго не выходя из транса.

– Полиция не поможет, – сказала наконец. – Тёма утонул из-за её родителей. А теперь он снова тонет… из-за неё! – показала на меня с горечью обвинения в голосе и в каждом движении.

Свидетели происходящего повернулись ко мне, так и не поняв суть обвинений.

– Так он утонул или жив? – Мужчина бросил на меня растерянный взгляд, пытаясь решить, что делать дальше.

Таня провела носком туфли по мелкой луже, нарисовала мокрую полосу в пыли. Потом встала, развернула чемодан и, не прощаясь, направилась к пешеходному переходу.

Мы проводили её взглядами.

– Он жив, – ответила я, хотя уже ни в чём не была уверена.

Когда прикладываешь ухо к раковине, слышишь шум прибоя.

Когда прикладываешь ухо к чужим секретам, слышишь шум прошлого.

Когда долго и с нетерпением ждёшь чужих откровений, то не ожидаешь, что они пробудят в тебе дикую ярость. Мощное, неконтролируемое отторжение.

Танины обвинения – ложь. Гадкая, грязная клевета. Артём сказал, что