– Ты сказала им, что я здесь? Что я…

Оказывается, слово «жив» бывает так же сложно произнести, как и слово «смерть».

Не отвечая, я зашла в номер.

Занавеси по-прежнему сдвинуты, в номере темно и всё ещё витает дух вчерашнего разговора. Открыв окна, я впустила в комнату утро и повернулась к Артёму. Хотела видеть его лицо.

Обрывки фотографии лежали в мусорном ведре, только крохотный кусочек затерялся под углом кровати. Я подняла его и положила в карман. Однажды я всё обдумаю и пойму, зачем это сделала.

Артём держался на расстоянии. Старался казаться расслабленным и невозмутимым, но получалось плохо. Он слишком волновался и, если судить по сжатым кулакам в карманах, еле сдерживался, чтобы не вытрясти из меня ответ на его вопрос.

Я осмотрела его с ног до головы. Демонстративно, неторопливо.

– Ты хорошо выглядишь… для утопленника.

– Что ты сказала родителям?!

– Я отвечу на твой вопрос, если сначала ты ответишь на мои.

Несмотря на уверенный тон и взгляд, внутри я тряслась от страха. Даже не страха, а чего-то намного более жуткого и ледяного, скрутившего нутро в тугие узлы. Подозрение, что в детстве Артёму причинили вред, мешало мне дышать.

– Тебя похитили? Увезли против воли?

Взгляд Артёма не дрогнул, не потерял яростной силы.

– Нет, меня не похищали.

– Тебя увезли Рязанцевы, да?

Он кивнул. Неохотно, еле заметно.

С трудом сглотнув, я присела на краешек стула. Мышцы напряглись до предела, будто я готовилась бежать от грядущей правды.

– Тебя… обидели? Тебе причинили зло… кто-нибудь… те, кто тебя увёз, или… мои родители?

Артём запихнул ладони в карманы джинсов и, не отводя взгляда, покачал головой.

– Нет.

– Это хорошо… очень хорошо, – сказала выдохом. – Полагаю, бабушка каким-то образом узнала, что ты жив, и захотела, чтобы мы встретились, поэтому меня отправили на Сахалин?

Ответом мне стал ещё один еле заметный кивок против воли, и тогда я продолжила допрос.

– Галина Максимовна велела не рассказывать родителям о поездке, да и ты не связался с ними за эти годы…

Артём смотрел на меня с внимательным прищуром. Ждал, до чего я додумаюсь.

– Значит, ты сбежал по собственной воле и позволил нам думать, что ты утонул. Почему? Родители помогали вам с мамой, да?

Ещё один кивок.

– Тебе наверняка было очень тяжело после смерти матери. Но какими бы ни были обстоятельства, толкнувшие тебя к побегу, мои родители бы всё поняли. Поняли и помогли бы тебе. Так почему ты сбежал и не сообщил нам, что жив?

Его взгляд вспыхнул сотней непонятных чувств. Опустив голову, он сцепил руки в замок и долго о чём-то думал.

Когда наконец заговорил, его голос был хриплым и злым.

– Я просил тебя и попрошу ещё раз: не лезь в мои дела! Прошли годы, и копаться в прошлом бессмысленно и глупо. А вы… все вы… Оставь меня в покое!

Поднявшись, я подошла ближе. Артём напрягся в ожидании. Не знаю, чего именно он боялся. Целовать его я не собиралась, обнимать тоже.

Я вообще боялась его касаться. Знать бы, почему.

– Ты любил шахматы. Учился играть по учебникам, а я тебе мешала. Ревновала тебя к шахматам, поэтому сбрасывала их на пол.

Он молча смотрел на меня, и в его глазах было столько отчаяния, что не разгрести сотней разговоров. А он не согласен даже на один разговор, на десять минут правды.

– В детстве ты был для меня всем. – Голос сорвался, я захлебнулась чувствами из прошлого. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что со мной происходит. Обида. Моё сердце ревело от обиды. – А потом ты меня бросил, – выдавила сквозь слёзы.

Глаза Артёма вспыхнули, но тут же угасли. Даже ржавые искры пропали.

– Я не знаю, почему ты сбежал, но не взял меня с собой и заставил думать, что ты умер. Мне было плохо без тебя, очень плохо, меня долго лечили. Я не помню события, но страдания живут во мне до сих пор. Я не понимала их источник, причину и смысл, но мучилась ими. Болела потерей. Предатель.

Вот так, тихо, без восклицательного знака. Не обвинение, а усталый шёпот.

– Родители не говорили о тебе, боясь, что мне снова станет плохо. Но… ты и так всё это знаешь, Галина Максимовна наверняка рассказывала о нашей жизни. Ты не просто бросил меня, а ещё и отомстил. Водил меня за нос с первой встречи на Сахалине, чтобы я не заподозрила правду. Водил бы меня за нос до сих пор, если бы не фотография.

Лицо Артёма напряглось, посерело. На нём выделялись только бледная трещина губ и пустота взгляда.

– Я не сказала родителям, что ты жив. Соврала, что нашла фотографию в бабушкиных вещах. Они настаивают, чтобы я обратилась к психологу, и если всё будет хорошо, то расскажут мне о случившемся. Мне предстоит снова тебя оплакать.

Артём закрыл глаза и отвернулся. Слишком много чувств могло раскрыться во взгляде, а он не хотел делиться правдой. Он рисковал. Я могла раскрыть его секрет родителям или заявить в полицию, ведь ему наверняка подделали новые документы. Я не выдам Артёма, потому что я на его стороне, но ведь он об этом не знает? Или знает? Помнит, что я с рождения была на его стороне и останусь навсегда?

Когда он снова посмотрел на меня, влажный блеск его глаз меня не обманул. Артём не станет раскрывать душу. Я сохраню его тайну, но это не значит, что он ответит откровенностью.

Я ничего для него не значу.

Он прав, конечно: я была малявкой, а он соседским подростком – какая тут может быть дружба? Даже если теперь нас тянет друг к другу, этого недостаточно.

Артёму недостаточно, а мне…

Я вдруг представила, что мы никогда больше не увидимся, и от острой боли согнулась пополам. Гордость требовала, чтобы я ушла с высоко поднятой головой, но… чем мне поможет эта глупая гордость, когда я останусь наедине с собой?

Подойдя к Артёму, я коснулась его плеча.

– Пожалуйста, расскажи, что случилось! Доверься мне! Я на твоей стороне. – Смотрела на Артёма во все глаза, как будто взгляд мог связать сильнее слов.

Он медленно поднял руку. Обхватил мою шею ладонью, большим пальцем провёл по щеке. Его жесты полнились нежности, но в глазах не было улыбки.

– Я вырос без отца. После смерти матери меня собирались отправить к дальним родственникам, которые презирали мать за внебрачного ребёнка и терпеть нас не могли. На берегу реки произошла авария, и все решили, что я утонул. Я