— пояснил он мне. — Август так ещё проработаю, потом на учёбу. Сань, я так рад! На химии ужасно волновался, но в итоге сдал на восемьдесят пять! А с целевым от нашей больницы, так легко поступил!

— Я рад за тебя, — искренне сказал я. — Маргарита Семёновна, наверное, вне себя от счастья?

— Уже все соседи в курсе, что у неё сын поступил, — смущённо ответил Колян. — Мама всем рассказала. Гордится. Страшно её тут оставлять, вы уж присмотрите за ней. Сам я снимать в Саратове буду, но по выходным сюда.

— Присмотрю, — пообещал я.

Тем более что Поляков окончательно присмирел. Без поддержки Татьяны Александровны он стал поспокойнее. А на его выпады все окончательно перестали обращать внимания.

— Я там с одной девушкой познакомился, мы из одной группы, — сказал Колян. — Милая такая, Настей зовут. Ваши советы использовал, Тохины не стал.

И правильно, Тоха там такого насоветовал…

— В общем, жизнь наладилась, — подытожил он. — И я очень хотел сказать тебе спасибо! Это же всё благодаря тебе.

— Ты сам поступил, — покачал я головой. — Наши занятия химией тебе в этом помогли, но всё-таки ты сам.

— Без тебя я бы вообще не решился, — покачал он головой. — Так что спасибо. Я знаю, какой сейчас кошмар происходит у тебя с этим заводом… И если что — я за тебя!

— Спасибо, — усмехнулся я.

— Ну я пойду, дел куча, — заторопился Колян. — Пока, Сань!

Хороший будет из него врач. Упрямый, настойчивый, добрый.

И тут дверь распахнулась без стука.

Жидков влетел в кабинет боком, тут же прикрыл дверь и привалился к ней спиной. Вид у него был взволнованный и одновременно заговорщицкий.

— Александр Александрович!

— Владимир Фёдорович.

— Вы знаете про лихорадку Эбола?

Я посмотрел на него. Он на меня.

— Владимир Фёдорович, — медленно сказал я. — Лихорадка Эбола — это геморрагическая лихорадка. Летальность до девяноста процентов. Эндемична для Западной Африки. Последняя крупная вспышка была несколько лет назад.

Он слушал, кивая на каждом слове.

— … А почему вы спрашиваете? — уточнил я.

Только не говорите мне, что… да нет, не может быть!

Глава 11

Вопрос Жидкова мне совершенно не понравился. Мало проблем с заводом, так теперь ещё и Эбола? Ну нет, жизнь просто не может настолько сильно издеваться.

Уже просто не бывает и хуже!

— У меня в кабинете человек, — сказал Жидков. — Вернулся из Западной Африки два дня назад. То ли командировка, то ли путешествие, неважно. Гвинея, потом Сьерра-Леоне.

— И какие у него симптомы? — спросил я.

— Температура под сорок, диарея, сыпь. Слабость такая, что он до кушетки еле дошёл.

Лицо у Жидкова было бледное, под цвет его халата.

— Александр Александрович, это Эбола, — заявил он. — Точно вам говорю. Я его изолировал. Запер кабинет и никого не пускаю. Надо объявлять тревогу…

Я взял свой фонендоскоп со стола.

— Давайте я тоже его посмотрю, — сказал я.

Мы шли по коридору быстрым шагом. Жидков семенил рядом и говорил не переставая.

— Я всё сделал по инструкции. Маска, перчатки. Окно закрыл. Надо звонить в Эпидбюро, присваивать номер.

У двери кабинета Жидкова стояла наша санитарка Валя, со шваброй наперевес.

— А это…

— Охрана, — объяснил Жидков. — Тётя Валя ничего не знает, но если ей сказано никого не пускать — никого и не пустит!

Железная логика.

— Нас-то пустит? — усмехнулся я.

— Нас должна, — серьёзно кивнул Владимир Фёдорович.

Мы надели маски и перчатки, зашли в кабинет Жидкова. На кушетке сидел мужчина лет сорока и заметно ёжился от холода. И это в плюс тридцать жары. Лицо было бледным, а на скулах лихорадочный румянец.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я Агапов Александр Александрович, терапевт. Как вас зовут?

— Юрий Дмитриевич Степанов, — хрипло ответил тот.

— Юрий Дмитриевич, сколько дней вы уже болеете?

— Три. Нет, четвёртый пошёл.

Я сел напротив пациента.

— Расскажите, с каких симптомов всё началось.

— Резко. Я по делам был в Воронеже, и тут затрясло всего. Полчаса никак согреться не мог, а потом резко жарко стало. Пропотел, и всё прошло.

Интересно.

— Я подумал, грипп обычный, с утра слабость была, но температуры не было, — продолжил Степанов. — Но через день снова температура.

Так, уже точно могу сказать, что Эбола так себя не ведёт. При Эболе температура держится постоянно.

— Кровоточивость есть? — спросил я. — Дёсны кровоточат, когда чистите зубы?

— Нет.

— Были ли кровотечения из носа? Тёмный стул?

— Нет.

Я взял его руку и осмотрел кожу предплечья. Потом внутреннюю поверхность плеча. Мелкая розовая сыпь, бледнеющая при надавливании.

— Юрий Дмитриевич, ложитесь и расстегните рубашку.

Он лёг. Я согрел ладони, потерев их друг о друга через перчатки. И принялся за осмотр. Начал с правого подреберья. Печень выступала из-под края рёберной дуги на два пальца.

Потом перешёл влево. Селезёнка увеличена, плотная, отчётливо пальпируется.

Гепатоспленомегалия. При Эболе селезёнка так не растёт на четвёртый день.

Далее проверил праной. И сразу же подтвердил свою догадку. Малярия. В эритроцитах сидели плазмодии.

— Владимир Фёдорович, — сказал я. — Это не Эбола.

Жидков удивлённо посмотрел на меня.

— А что?

— Малярия. Трёхдневная, вивакс судя по клинике.

— Не может быть, — нахмурился он. — Степанов приходил ко мне перед поездкой, и я говорил про профилактику. И сейчас первым делом подумал про малярию, но он поклялся, что выпил таблетки.

Мы посмотрели на пациента, тот покраснел ещё больше, на этот раз от стыда.

— Я забыл… — признался он.

Рука-лицо.

— Малярия, — вздохнул Жидков. — Тогда это ясное дело! Ну конечно, так, толстую каплю, тонкий мазок, окраску по Романовскому. И в инфекцию, Шумаковой. Давно у нас такого не было, надо ей позвонить, чтобы артеметер с люмефантрином готовила.

Инфекционист засуетился, я помог ему оформить пациента. Заодно влил в него праны.

Потом Степанова увезли, а Жидков схватился за голову.

— Малярия… Я же чуть панику не поднял на весь город! Уже в область собирался звонить.

— И правильно бы сделали.

— Издеваетесь?

— Нет.

Я сел на край стола.

— На ранней стадии Эбола и малярия действительно похожи, — сказал я.