сила стоит на месте, а экономика княжества движется медленнее, чем могла бы. Меньше торговли, меньше промышленности, меньше оборота, меньше налогов. Принудительный труд убивает сельское хозяйство: крестьянин, лишённый свободы и защиты, не станет улучшать землю, вкладываться в инструмент или осваивать новые приёмы обработки земли. Зачем, если половину урожая заберёт барин, а другую половину — следующий барин, которому тебя перепродадут? Я привёл цифры из доклада Стремянникова: средняя урожайность на вольных землях Твери, принадлежавших княгине Разумовской, превышала урожайность на помещичьих полях Владимира на двадцать три процента при сопоставимом качестве почвы. Далее шла системная слабость. Княжество с крепостной экономикой хуже снабжает армию, медленнее модернизируется и проигрывает конкуренцию более мобильным западным державам, у которых свободный рынок труда давно стал нормой. Управление государством кривое: княжество не контролирует деревню напрямую, а действует через помещиков, которые собирают подати, вершат суд и по сути являются посредниками между казной и народом. Единой правовой рамки для крепостных не существует вовсе. Вместо неё — набор запретов, частных практик и местных обычаев, от которых Пётр Павлович хватался за голову всякий раз, когда пытался свести их в единый документ.

И наконец, хронический риск бунтов. Я перечислил три случая за последнее десятилетие: восстание шахтёров в Нижнем Новгороде, где людей Демидовых перебили собственные рабочие; крестьянский бунт в Астрахани, подавленный княжескими магами; поджоги помещичьих усадеб в Рязани, продолжавшиеся три месяца. Система держит деревню в подчинении, но одновременно превращает её в пороховую бочку.

— Исходя из этого, — произнёс я, обведя взглядом стол, — нам нужна полная отмена крепостной зависимости во всех шести княжествах. Вначале переход с барщины и оброка на аренду земли, а затем передача земли в собственность крестьян. Создание свободных фермеров, которые пополняют казну и стимулируют экономику.

Тишина длилась ровно три секунды. Потом заговорили почти все одновременно.

Я поднял руку, и гул стих.

— Здесь я вижу минимум пять вопросов, которые нам предстоит решить. Начнём с первого: личная свобода и механизм перехода.

Германн Белозёров заговорил первым. Казначей выпрямился, сложил руки перед собой и предложил осторожный вариант, взвешивая каждое слово.

— Прохор Игнатьевич, освободить крестьян лично мы можем указом. Вопрос в том, что произойдёт на следующий день. Если помещик в разгар посевной теряет всех работников, урожай погибнет. Я предложил бы переходный период. Два-три года так называемого временнообязанного состояния: крестьянин получает бумагу о свободе, но продолжает нести прежние повинности, пока казна не подготовит арендные договоры и не проведёт межевание.

Логика была понятной. Белозёров думал о стабильности, о том, чтобы система не рухнула в один день. Казначей по натуре был человеком, который предпочитал плавное течение резким поворотам.

— Германн Климентьевич, — ответил я, — если крестьянин получил бумагу о свободе, но ходит на барщину, он не свободен. Вы подменяете содержание формой. Через два года такого «переходного периода» помещики найдут способ продлить его на пять, потом на десять, а крестьяне озлобятся. Им пообещали свободу, а ничего не изменилось.

Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил:

— Никакого промежуточного статуса. С момента указа крестьянин переходит на арендный договор. Если помещик теряет рабочие руки в сезон, он нанимает тех же людей за деньги, как свободных работников. Это и есть рынок.

Артём Стремянников поднял голову от своих бумаг, постукивая карандашом по столешнице.

— А если арендные договоры не готовы к моменту указа? Сотни деревень, тысячи участков. Физически невозможно подготовить документы за неделю.

Вопрос был практичным и своевременным. Я повернулся к Петру Павловичу, с которым предварительно уже обсуждал этот вопрос.

Стремянников-старший оторвался от записей и ответил ровным голосом, каким зачитывал бы судебный акт:

— Типовой арендный договор. Стандартная форма, которую заполняет казённая комиссия на месте. Не нужно индивидуально согласовывать каждый контракт. Шаблон и комиссия из трёх человек: казённый чиновник, крестьянин-арендатор и представитель помещика. Подписали, зарегистрировали в земельном реестре, перешли к следующему двору. На одну деревню уходит день, максимум два.

Артём кивнул, удовлетворённый ответом. Я перешёл ко второму блоку.

— Второй вопрос. После года аренды я намерен издать указ о передаче земли крестьянам в полную собственность. Помещикам, которые подчинились реформе, будет выплачена компенсация из казны по справедливой оценке. Помещики, которые саботировали реформу, столкнутся с конфискацией без компенсации.

Артём Стремянников отложил карандаш и посмотрел на меня взглядом, который за полтора года совместной работы я хорошо научился распознавать. Так финансист смотрел, когда собирался сказать нечто, что мне не понравится, но что мне просто необходимо услышать.

— Прохор Игнатьевич, если конфисковать землю даже у, как вы их назвали, «саботажников», без выплат, каждый помещик в Содружестве, включая тех, кто нам лоялен, решит, что собственность больше ничего не стоит. Что вы в любой момент можете забрать всё. Союзники начнут прятать активы. Инвесторы уйдут. Купцы из соседних княжеств перестанут вкладываться в наши территории, — Артём выдержал паузу. — Это удар не по врагам. Это удар по экономике.

Белозёров немедленно подхватил, наклонившись вперёд и расправив пенсне обратно на носу:

— И даже если платить всем честно, Прохор Игнатьевич, мы говорим о тысячах хозяйств. Миллионы рублей. Бастион и шахта приносят много, но не бесконечно. Каждый рубль, ушедший на компенсации, не пойдёт на армию, на строительство, на школы.

Я выслушал обоих. Артём был прав. В прошлой жизни я решал подобные вопросы проще: указ, перераспределение, непокорных в цепи. Земли было больше, чем людей, моё слово подкреплялось армией, какой не было ни у одного вассала, а дворяне ещё не набрали того политического веса, который имели здесь. Другие правила. Другое время.

— Хорошо, — произнёс я коротко. — Есть иные предложения?

Белозёров выпрямился с видом человека, ожидавшего именно этого вопроса.

— Финансовая схема. Казна выпускает процентные облигации. На вырученные средства немедленно компенсирует помещикам стоимость земли. Затем собирает с крестьян выкупные платежи в течение сорока-пятидесяти лет, из которых погашает облигации.

Казначей сцепил пальцы перед собой, и в его глазах мелькнуло удовлетворение конструктора, собравшего красивую и жизнеспособную модель.

— Помещики получают деньги немедленно и не бунтуют. Казна не тратит ни копейки из текущего бюджета: всё финансируется через долговой инструмент. Предсказуемый денежный поток от крестьян позволяет планировать бюджет на десятилетия вперёд.

Захар, до этого молчавший, шумно выдохнул и подал голос с дальнего конца стола. Старый слуга, ставший управляющим, говорил, как всегда, негромко и с ворчливой интонацией человека, чьи предки копали землю собственными руками и знали, чего это стоит.

— Красиво придумано, Германн Карлович. Для казны красиво. А мужику-то каково? Ему каждый год одну и ту же сумму плати, хоть град побей, хоть засуха выжги. В добрый год ещё стерпит. А в