«уникальной франко-индейской инженерной культурой». Ренар называл это присвоением чужого труда.

Статус Бастиона Детруа получил в начале двадцатого века, когда объём и качество его военной продукции сделали город незаменимым звеном в мировой системе. Высшим органом власти к тому времени стал Совет Двух Огней — два «огня» означали две общины: индейскую и франкоязычную. Красивая вывеска, за которой скрывалось, по мнению Ренара, одно: численное преимущество индейской общины на каждых выборах. Иллюзия равноправия, в которую французы позволили себе поверить и проиграли.

А сейчас — Мари-Луиз Текумсе-Дюваль, Хранительница Двух Огней. Метиска, формально от «индейского» огня, шаманка по образованию, дикарка по натуре. Третий год на посту, и великий оружейный Бастион управлялся женщиной, не способной провести голосование в Совете без того, чтобы обе фракции не плевали ей в спину. Последнее индейское недоразумение на этом посту, как Ренар называл её в узком кругу.

Маркиз допил вино и поставил бокал на каминную полку рядом с часами. Золотой маятник качался за стеклом, отсчитывая секунды с тихим щелчком. Посланник из Парижа опаздывал на двадцать минут. Ренар не нервничал — Гийом Шартье всегда опаздывал, и маркиз привык списывать это на парижские привычки.

Гость появился в двадцать один тридцать: среднего роста, в сером дорожном костюме и с портфелем из телячьей кожи. Официально — коммерческий представитель парижского оборонного концерна «Дассо-Меровинг», обсуждающий закупку боеприпасов для авиации. Неофициально — доверенный агент герцога Хильдеберта VIII в Детройте.

— Пробки на мосту, — сказал Шартье, кланяясь маркизу. — Какой-то конвой из портовой зоны. Прошу прощения, Ваше Сиятельство.

— Ничего, я нашёл, чем занять время, — ответил маркиз, провожая гостя в столовую.

Стол был накрыт на двоих: утиный конфи, салат из руколы с козьим сыром, хлебная корзина, два бокала и бутылка «Шато Латур» 1987 года. Повар-француз готовил по парижским рецептам, и Ренар этим гордился. Шартье оценил вино, кивнул, и первые двадцать минут ужина прошли за светским разговором: парижские новости, перестановки при дворе Меровинга, слухи о романе младшего наследника герцога с оперной певицей из Милана. Ренар слушал жадно, задавал уточняющие вопросы, просил подробностей. Для него эти крохи парижской жизни были ниточками, связывавшими его с настоящей цивилизацией, и каждый визит Шартье утолял голод, который ничто в Детройте утолить не могло.

После десерта и второго бокала Шартье промокнул губы салфеткой и перешёл к делу.

— Герцог ценит вашу работу, Ренар, — сказал он, откинувшись на стуле. — Последняя партия чертежей по модульной системе детонации оказалась исключительно полезной. Наши инженеры сэкономили два года разработки.

— Рад слышать.

— Есть новые инструкции. Первое: ускорить передачу документации по линейке тяжёлого вооружения. Герцог хочет иметь полный комплект до конца квартала. Второе: очередной транш на культурные проекты поступит через франкфуртские фонды в обычном порядке. Сумма увеличена на треть.

Ренар принял информацию, не меняя выражения лица. Поднял бокал, посмотрел вино на свет.

— Треть — это щедро. Чего хочет герцог взамен?

— Разведданные о внутренней политике Совета, — Шартье достал из портфеля тонкую папку и положил её на стол рядом с хлебной корзиной. — Здесь — информация, собранная нашими людьми. Расстановка сил в обеих фракциях, финансовые потоки, связи ключевых советников Хранительницы. Кое-что из этого вам пригодится, а кое-что, полагаю, станет для вас новостью. Герцог считает, что мы должны координировать усилия плотнее, и предоставляет этот материал как жест доброй воли.

Маркиз протянул руку и взял папку. Пролистал первые страницы. Данные были подробными, с номерами банковских счетов и датами встреч. Парижская агентура знала о Детройте вещи, которых не знал сам Ренар, и дозировала эту информацию, выдавая ровно столько, сколько нужно, чтобы маркиз чувствовал себя нужным, и ровно столько, чтобы понимал свою зависимость. Ренар распознавал этот приём, потому что сам использовал его в отношении собственных подчинённых.

— Я хочу обсудить гарантии, — произнёс он, закрывая папку.

Шартье поднял бровь.

— После воссоединения, — уточнил маркиз. — Когда Детруа вернётся в лоно Франции, я хочу гарантий, что назначение наместника будет согласовано со мной. Я не прошу кресло — я прошу голос при выборе того, кто его займёт.

Парижанин улыбнулся той улыбкой, которую Ренар хорошо знал: вежливой и ни к чему необязывающей.

— Герцог ценит вашу преданность, Ренар. Подробности будут обсуждаться в своё время.

Маркиз понял ответ. Меровинг обещаний не давал. Для герцога Ренар оставался инструментом: полезным, пока работает, и заменимым, когда перестанет. Доверчивый роялист, которого можно подвинуть, когда тот сделает своё дело. Ренар знал это и принимал, но доверчивым его назвал бы только очень наивный человек. Он верил, что сумеет стать незаменимым — по тем же чертежам и разведданным, которые передавал Парижу. Каждая папка, каждый комплект документации делали его ценнее, потому что никто другой не имел его доступа и его позиции в Совете.

— Ещё одна тема, — Шартье подлил себе вина. — Хранительница. По нашим данным, она начала негласную проверку финансовых потоков внутри Совета.

Ренар замер с вилкой на полпути ко рту.

— Какого рода проверку?

— Аудит внешнеторговых контрактов. Тихий, без объявления, через независимых бухгалтеров. Предварительный, насколько мы знаем. Пока охватывает только последние два года.

Маркиз опустил вилку на тарелку. Последние два года — это период, за который через его кабинет прошли множество чертежей, скопированных и переданных в Париж. Деньги из франкфуртских фондов проходили через подставные структуры, зарегистрированные на имена людей, не связанных с Ренаром напрямую, но аудит — это нитка, за которую можно тянуть, и Текумсе-Дюваль, при всей её неуживчивости, умела читать цифры.

— Я приму меры, — сказал он ровным голосом.

— Примите, Ваше Сиятельство, — согласился Шартье. — Герцог был бы огорчён потерей столь ценного партнёра.

Разговор перешёл на другие темы. Шартье вскользь упомянул некоего нового игрока из русских княжеств, объявившего о собственном Бастионе.

— Герцог хочет понимать, — сказал парижанин, — насколько это угрожает рынку вооружений Детройта. И, соответственно, нашим интересам.

Ренар пожал плечами.

— Русский варвар с кузницей в подвале. Он производит холодное оружие из Сумеречной стали. Только-только зарождающееся огнестрельное производство, ни одной оружейной линии промышленного масштаба. Его «Бастион» — амбар с претензией на нечто большее. Детройту он не конкурент.

— Его Светлость считает иначе, — заметил Шартье.

— Его Светлость — параноик, — ответил Ренар.

И тут же поспешно добавил:

— Не цитируй меня.

Шартье рассмеялся, и на этом тема была закрыта.

Парижанин уехал в половине двенадцатого, забрав с собой папку с техническими данными, которую Ренар передал ему в прихожей. Маркиз проводил гостя до двери, проследил, как автомобиль с тонированными стёклами выехал за ворота, и вернулся в кабинет.

На столе лежал доклад Лавуа, который Ренар отложил в начале вечера. Рядом лежала скрижаль с