Жерара Лавуа, сухой и ровный, как строчка в отчёте. — Проблема решена. Акт о происшествии будет подписан начальником смены утром. Вдове сообщат к полудню.

Ренар слушал, постукивая указательным пальцем по ножке бокала.

— Были сложности?

— Никаких.

— Свидетели?

— Сенсоры на этом участке отключены с прошлой недели — списаны по акту плановой замены. Всё чисто.

— Хорошо, — сказал маркиз и собрался прервать разговор.

— Одна деталь, — добавил Лавуа с той же бесстрастностью. — Перед смертью объект кричал. На анишинаабемовин. Какое-то проклятие. Мои люди не разобрали слов, но интонацию описал однозначно.

Ренар помолчал. Пальцы прекратили постукивать по ножке бокала.

— Благодарю, Жерар. Доброй ночи.

Он положил магофон на стол и подошёл к окну. Огни «Северной мануфактуры» горели на южном берегу — россыпь оранжевых и белых точек, которые не гаснут ни днём, ни ночью, потому что печи не терпят простоя. Левее, на мемориальной площади Обвандияга, бронзовая статуя вождя поднимала руку к небу, и зелёная патина на пальцах блестела в мерцании светокамней в фонарях. Ренар смотрел на статую, и внутри поднималось знакомое, привычное раздражение, которое он давно перестал подавлять.

Бриссон-Мигизи. Фамилия через дефис — сама по себе памятник провалу ассимиляции. Бриссон — от деда-француза, мастера-литейщика из Лиона, приехавшего в Детруа работать на военных заводах в начале века. Мигизи — от бабки-оджибве, которая подцепила молодого литейщика на каком-то фестивале и утащила его в семью с непроизносимой фамилией. Два поколения спустя их внук, инженер с парижским дипломом, обнаружил то, чего обнаруживать не должен был. Копии технической документации по новым системам детонации уходили не в архив, а в параллельный поток — аккуратный, незаметный, существовавший, судя по журналам доступа, не первый месяц. Бриссон попытался доложить по инстанции, и начальник отдела заверил его, что разберётся. Разобрался — позвонил начальнику его охраны. И в итоге этот человек с фамилией Бриссон, наполовину француз, с безупречным парижским акцентом, умер с индейским словом на губах.

Ренар отпил вино. Двести пятьдесят лет совместной жизни. Двести пятьдесят лет школ, мастерских, университетов, общих детей, общей работы, общего города. И всё равно, в последнюю секунду, побеждала кровь. Индейская половина вылезала из-под французской, как сорняк из-под мостовой, стоило надавить.

Он повернулся от окна и прошёлся по гостиной, разглядывая корешки книг на полках. История Детруа, которую преподавали в школах, была красивой сказкой о единении двух народов. Ренар знал другую историю.

Город за окном был старше многих княжеств и герцогств по всему миру. Ренар знал его историю наизусть, как знают наизусть болезнь, от которой ищут лекарство.

В 1701 году французский офицер Антуан де ла Мот Кадийяк основал на берегу пролива между Великими Озёрами форт Пон-Шартрен-дю-Детруа — торговую факторию и военный пост, контролировавший торговлю пушниной с индейскими племенами. Вокруг форта выросло смешанное поселение: французские колонисты, торговцы и союзные племена — оджибве, потаватоми, гуроны. Шестьдесят лет два народа жили бок о бок, торговали, заключали браки, учились друг у друга. В школьных учебниках этот период назывался «Временем Двух Рек». Ренар называл его временем, когда французы ещё помнили, кто они такие.

В середине восемнадцатого века форт оказался захвачен англичанами. Колония и без того висела на волоске: Гоны Бездушных в регионе были смертельной угрозой, даже опаснее, чем в Европе. Гарнизон нёс потери, а метрополия не желала тратиться на подкрепления ради пушнины. Новые хозяева урезали торговые привилегии индейцев, отменили обмен дарами с вождями и начали заселять земли без договоров.

В 1763 году вождь потаватоми Обвандияг, которого чужаки называли вождём Понтиаком, собрал коалицию из двадцати с лишним племён и осадил форт. Школьные учебники описывали это как «Великое Освобождение» — героическую борьбу коренных народов за свою землю. Ренар, листавший семейный архив с реальными цифрами, видел другое. Гарнизон был силён: мушкеты и пушки били на расстояние, недоступное для луков, а кроме них в форте проживало некоторое количество магов. Коалицию спасло двое союзников, которых комендант не учёл: многочисленные шаманы, владевшие стихийной магией и нейтрализовавшие артиллерию, и двадцать три франкоязычных охотника из числа местных поселенцев, недовольных жёсткой политикой гарнизонного начальства и показавших индейцам расположение пороховых складов и слабые места в стенах. Без этих двадцати трёх человек осада растянулась бы на год и закончилась провалом. Форт пал в августе, гарнизон изгнали.

Город получил двойное имя: внутри общины стал называться Ваавийатаноонг — «Там, где изгибается река» на анишинаабемовин, а чужаки, неспособные выговорить это слово, обходились коротким «Детруа», а позже и вовсе англизированным «Детройт».

Решение, определившее будущее города, Обвандияг принял после победы: он не тронул французское население. В школьных учебниках это подавалось как акт великодушия и мудрости великого вождя. Ренар, стоя у окна с бокалом бордо, видел холодный расчёт: варвару нужны были ремесленники. Их луки ничего не стоили против мушкетов, и вождь это понимал лучше, чем потомки, поставившие ему бронзовую статую. Колонисты получили выбор — уйти или остаться на условиях подчинения совету вождей. Большинство осталось. Связь с далёкими французскими княжествами, и без того тонкая через океан, вскоре оборвалась окончательно. Оставшиеся французы стали не колонистами, а местными жителями, чья судьба была привязана к Детруа, а не к метрополии. Ренар считал, что именно здесь, в этой точке, всё пошло не так: вместо того чтобы выстроить собственное французское общество, его предки растворились в чужом.

Обвандияг, умирая в 1769 году, завещал потомкам фразу, ставшую девизом города: «Мы победили один раз чудом. Следующий раз мы должны победить без чуда». Красивые слова, высеченные на постаменте той самой бронзовой статуи за окном. Весь Детруа знал эту фразу. Ренар видел в ней другое — слова человека, загнанного в угол, который понял одну простую вещь: в следующий раз колонизаторы вернутся с бо́льшим количеством пушек, и шаманов на всех не хватит. Отсюда и мания самодостаточности, отсюда одержимость собственным производством, отсюда культ «ни одного компонента извне». Не стратегия, а травма, возведённая в государственную политику.

Завет, впрочем, сработал. Коалиция племён, вместо того чтобы отвергнуть европейские технологии как чуждые, начала их осваивать с маниакальной целеустремлённостью. Французские оружейники стали учителями, их дети учились вместе с детьми вождей. К 1790-м годам в городе уже работала собственная литейная мастерская, производившая мушкеты. К середине девятнадцатого века Детруа превратился в один из крупнейших оружейных центров на континенте. Заслуга кого? Ренар знал ответ, который никто не произносил вслух. Каждый болт, каждый запатентованный контур в термобарической гранате «Дракон-ТБГ-1» восходил к французской инженерной школе — к династиям из Лиона, Руана, Нанта, привёзшим через океан навыки точной механики и металлургии. Учебники называли это