мол, хорошо и благочестиво: а вот за всяких там мучителей-гонителей молиться не стоит – чего доброго, разделишь с ними ответственность за их грехи или еще как-нибудь об них замараешься.

Встречаются даже благочестивые советы молиться только за святых: таким образом, мол, разделяешь с ними благодать. А начнешь молиться за грешника – разделишь его грех.

Но Господь в Евангелии велит молиться не за тех, с кем уютно и приятно, а за тех, кому наша молитва всего нужнее. За тех, кто в наших глазах творит зло.

Эти люди в страшной опасности, в беде, и первым порывом христианской души здесь должно быть желание помочь. Нет человека, о котором Писание не разрешает молиться. Напротив: мы призваны «молиться за всех человеков» и отдельно – за «ненавидящих, гонящих и обидящих нас». И оговорок, ни для царя Ирода, ни для кого-то еще, Писание здесь не делает.

«Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?»

(Мф. 5:46–47)

Молитва – это не выражение одобрения и солидарности, а просьба к Богу призреть, помиловать и спасти грешника. Можно ужасаться делам человека – и молиться за него. Молитва в этом случае – выражение того, что мы «в одной лодке» с Богом, желающим, чтобы все спаслись и в разум истины пришли и никакой шквал нас из этой лодки не выкинул.

Если лично у вас нет сил и вдохновения на такую молитву – не молитесь: никто не вправе требовать от другого душевного подвига. Но хотя бы не говорите, что ваш выбор правильнее, и не запрещайте молиться другим.

Суд божий и суд человеческий

Мы часто боимся немилосердия Страшного суда; но, если вдуматься, суд человеческий куда немилосерднее. Бог никому не хочет погибели – а люди легко и просто разбрасываются пожеланиями вроде «гореть тебе в аду». Причем эти пожелания адресуются не только отдельным одиозным личностям, но и большим человеческим общностям, объединенным по какому-то внешнему признаку: «все коммунисты», «все нацисты» и так далее.

Мне кажется, кто хоть немного задумывался о том, что такое ад и каково это, – никогда и никому такого не пожелает. А кто с легкостью разбрасывается такими пожеланиями, точно никогда не задумывался и не «примерял» такую участь на себя.

Перефразируя афоризм Сартра, ад – это всегда для других.

Поразительно, но немало людей в самом деле с удовольствием воображают себе адские муки (для других, разумеется, не для себя!) и смакуют истории о страшной гибели грешников, вместе с бесами радуясь этой погибели.

Ни страха, ни сострадания, ни надежды на спасение даже для обреченных – только злорадство, слегка замаскированное назидательностью: мол, что же поделать, жаль, но сами виноваты. Нельзя же всякую сволочь пускать в рай!

То ли дело мы сами! К нам-то обязательно надо проявить милость – в отличие от всяких там мерзавцев, с которыми противно находиться в одном раю. Вот пусть они, а не мы получат воздаяние по делам своим!

Но до чего же странно молить Христа о милосердии к себе и прощении своих грехов, при этом держа в уме, что к каким-то другим людям Он будет безжалостен, – и это хорошо, в этом правда и справедливость.

Ведь если чьи-то чужие грехи в Его глазах без сомнения заслуживают ада, с какой стати мне надеяться, что к моим грехам Он отнесется снисходительнее? Если кто-то другой однозначно погиб, то в чем моя надежда? Я беру на себя суд Божий и сам решаю, что я лучше, чем вон тот, – его жалеть нечего, а вот меня обязательно надо пожалеть?

Мои грехи мне кажутся «меньше»? Не такими страшными? Вполне, чего уж там, простительными в сравнении с преступлениями других?

Но перед причастием на каждой Литургии мы произносим слова: «Ты пришел в мир грешников спасти, от них же я первый». И, кладя предел милости Божией, очерчивая жирной чертой круг Его снисхождения, не выводим ли мы сами себя за пределы этого круга, в прямом смысле «осуждаясь от своих слов»?

Если я, «первый из грешников», прямо сейчас стою перед Тобой, не прикрытый никем и ничем, отчаянно надеясь на Твою милость, ибо больше не на что, уповая на нее всем сердцем, душой и помышлением, – могу ли одновременно думать о других как о безнадежно пропащих, не стоящих Твоего милосердия?

И как могу хотеть, чтобы меня Ты принял, а их отверг?

* * *

Когда заходит речь о возможности покаяния и спасения для разных выдающихся негодяев (в нашей традиции тут обычно вспоминают Гитлера), часто раздается такое возражение: «А как же его жертвы? Злодея вы жалеете – а его жертв, значит, вам совсем не жалко? Неужто и убийца, и убитые им невинные люди окажутся в одном раю? Может ли Бог одинаково любить и жертву, и насильника?»

Выходит, даже для Бога здесь возможно только «или – или». Либо ты желаешь добра жертвам злодея, либо самому злодею. Совместить эти чувства нельзя. Желать убийце раскаяться, а жертве его простить – значит проявлять равнодушие к жертве, а то и обвинять ее.

И еще выходит, что жертва преступления может утешиться и исцелиться только одним способом: местью своему мучителю. «По справедливости» кто-то обязательно должен мучиться, и если злодей каким-то образом избежит мучений – это обречет на вечные муки его жертву. Каждое земное злодеяние наносит ткани бытия такую рану, которая не может – и, «по справедливости», не должна – быть исцелена в вечности.

Из такого воззрения на справедливость вытекают очень печальные следствия.

Во-первых, по такой логике на вечные муки обречены все без исключения. Нет на свете ни одного человека, от пресловутого Гитлера до нас самих, кто ни разу не причинил бы зло другому. И если за зло можно воздать только злом, все мы обречены. Будем страдать за зло, которое сами причинили другим, – и одновременно злорадствовать, что рядом страдают наши обидчики: такой вот всеобщий многовекторный ад.

И не надо говорить, что у великих злодеев и грехи великие, не то что у нас. Убить одного невинного или десять миллионов – разница количественная, но не качественная. Бог любит одного-единственного человека не меньше, чем целую толпу. И даже до убийства доходить не обязательно: думаю, каждый из нас может вспомнить случай, когда предпочел бы умереть, лишь бы не слышать от ближнего таких-то слов, не переносить такую-то обиду.

А обиды ближним творим мы все.

Во-вторых, такой подход лишает Бога возможности нас прощать. Точнее, за Ним остается возможность прощать лишь грехи, направленные строго против Него. Грехи