В общем, до полудня я успешно избегала Аллена. Или он слишком успешно от меня прятался. Я подоила корову, покормила подросших цыплят и утят, разбудила, накормила и причесала Любашу, утвердила меню на сегодня в корчме, даже вывесила его перед входом. А к полудню в корчму стали потихоньку заходить гости.

Аллен материализовался как по мановению волшебной палочки. Сегодня он был одет, как на праздник. Я даже не предполагала, что в его гардеробе есть такая одежда! Штаны кожаные на ремне, светлая рубашка, пристёгнутая бляхой на воротнике, а поверх — о боже! — самая настоящая шкура белого медведя. И в этой шкуре мой хозяин смотрелся просто шикарно — ну чисто викинг, только копья со щитом не хватало. А уж повеселел как, любо-дорого было смотреть. С гостями даже разговаривать начал! И смеялся с ними, правда, я не очень хорошо поняла, над какой шуткой. Но разбираться было некогда. Людей опять было много, и мне пришлось бегать туда-сюда, обслуживать и мысленно радоваться денежкам, которые рекой текли в кассу.

После того, как последний человек покинул корчму, я заперла дверь изнутри и потянулась:

— Ой, хорошо-то ка-ак! Сейчас упаду и усну…

— Ребёнка уложи сначала, — пробурчал Аллен.

— Вот без тебя бы не догадалась. А ты шкуру свою вытряси, а то ещё блох в дом натащишь! — и даже язык ему показала.

— Это трофей, и блох на нём нет, — фыркнул он. И не рассердился. Это показалось мне странным. я подошла к нему поближе, демонстративно потрогала лоб и заботливо спросила:

— Ты не заболел?

Он замер. Наши взгляды встретились, и я снова утонула в его тёмных очах. Какие они могут быть ласковые и добрые… Никогда бы не подумала. Поцелует или нет?

Поцеловал.

Спросил тихо:

— Опять кинешься?

— Не кинусь, — тихо же ответила. — Ты же вроде как извинился…

— Я? Когда это?

— А кто мне цветы в постель принёс? Вообще-то надо бы кофе, но ладно, я согласна и на цветы.

— Мааррииннаа это не просто цветы.

— Я знаю, трава, которая помогает видеть будущее.

— И предложить будущее.

Я отстранилась, вгляделась в его глаза, ища там ответ на свой вопрос. Но не нашла, поэтому задала его словами через рот:

— Ты мне сделал предложение?

— Я не знаю, — сказал он, и в его глазах появилась растерянность. Ну вот что за мужик⁈ То цветочки носит, то не знает… Я вот тоже ничего не знаю, потому что в этом мире на птичьих правах, но как-то же живу и решения принимаю! А уж мужчине, да ещё и оборотню сам бог, то есть, сама Великая Мудрость велит принимать решения.

— Ты уж, милый мой Аллен, определись, — фыркнула сварливо. — Потому что всё это выглядит как минимум странно. Так да или нет?

Он вздохнул, отстранился. Медленно стащил с плеч трофейную шкуру и так же медленно сказал:

— Ты сама странная. Но ты мне нравишься. Ты любишь Чиби… Любашу. В тебе много жизни, а во мне её почти не было. Однако ты способна делиться своей жизнью. Я чувствую, как оживаю.

— Это так… мило, — пробормотала я, ощутив, как чешутся глаза. Неужели я снова обрету способность плакать? Даже если это слёзы умиления?

— Но я не знаю, что случилось с моей женой, — сказал Аллен, и во мне всё перевернулось и упало куда-то в пятки. Точно, он ещё женат, если она не отдала богу душу. Как бы узнать… Даже не представляю, где может быть эта профурсетка, эта мать-кукушка! Умотала и горя не знает. А бедный Аллен мыкается тут один, как соломенный вдовец.

— А ты узнай, — ответила я ему таким тоном, что он удивился. Склонил голову к плечу, буркнул:

— И как?

— А вот так. Есть у вас тут какая-нибудь полиция?

— Есть. В городе. А нам-то тут она зачем? У нас никто не крадёт и не убивает.

— Мда… А Мудрая Лиса? Может быть, она сумеет узнать по своим каналам, где твоя жена?

— Я не стану просить шаманку.

Он отступил ещё на шаг, лицо его стало по-старому угрюмым, и я вздохнула. Почему это он не станет? Что опять за капризы? Или узнать хочет, но делать для этого ничего не собирается? Опять всё должна делать я?

А вот фиг.

Ни пальцем не пошевелю.

Пусть сам вертится.

— Ладно, забудь, — сказала почти весело. — Пошли спать. Любаша опять уснула на лавке.

Он шагнул ко мне, взял за руку. Тёмные глаза впились в мои, Аллен приблизил лицо и пообещал:

— Я найду её. Живую или мёртвую.

— И что сделаешь? — шёпотом спросила я. — Если она живая?

Мне бы очень хотелось, чтобы Аллен её загрыз. Но он этого не сделает, потому что не преступник по складу ума. Скорее всего, потребует развод. А тут развод практикуется?

Аллен не ответил. Более того, Аллен был очень решительно настроен, чтобы не продолжать пустые разговоры. Он отступил с каким-то странным выражением лица — упрямо-вдохновлённым — и взял на руки спящую Любашу. Кивнул мне, велев следовать за ним. Я последовала, потому что очень устала и не хотела думать о плохом. Но во дворе немного задержалась.

Звёздное небо было таким далёким, таким незнакомым и ужасно загадочным. Я смотрела в него так долго, что показалось: ещё немного, и я упаду туда, в ледяную пустоту, в вакуум. Как тогда… Только тогда была шумная дорога с быстрыми машинами.

Неужели я сделала это сама?

Неужели жизнь без Таши могла показаться мне настолько без-ценной?

А ведь говорили, что пройдёт время, я смогу жить дальше с грустью, но без отчаянья. Я не верила. Боль внутри была такой огромной и невыносимой, что я чувствовала себя приговорённой. Как будто у меня была та болезнь, название которой стараются не называть вслух. И ремиссии не ожидалось.

Иронично, что поняла всё это я только после смерти.

А ведь могла бы найти в себе силы и пойти, например, волонтёром в детский онкоцентр. Выдавить из души свою боль, облегчая чужие страдания. Привыкнуть к ней, привыкнуть к отсутствию Таши, к пустой квартире. Завести кота.

Но я ничего не сделала.

Я помню: я боялась расплескать эту отчаянную жалость к себе, считая её своей единственной спутницей. Носила её на вытянутых руках, чтобы не дай бог не потерять, а главное — чтобы все видели, как мне плохо. Но жалость оказалась наркотиком. Мне стало её мало, как наркоману становится мало привычной дозы. И тогда я пошла в аптеку за упаковкой снотворного… Все поняли бы, как