голову мысль повесить на грудь ярлык с указанием моей истинной национальности, но позвольте спросить: разве только японцам разрешено носить одежду европейского кроя?

– Ну что вы, конечно нет, – бормочет Чарльз, застигнутый врасплох подобным вопросом, но ничуть не обиженный. – Давно вы уехали из Фуди?

– Два года тому назад. Я изучаю медицину в Японии. Передо мной открылась возможность стать хирургом, но сейчас нужно вернуться в Китай.

– А теперь вы еще и свадьбу пропустили. Значит, зря прервали обучение. Какая жалость!

– Но оно того стоит, – настаивает его спутник. – Я хочу снова увидеть свою подругу. В Фуди открылась больница западного типа, которой заправляют миссионеры. Моя цель – найти в ней работу и продолжить обучение там.

Их разговор прерывается, пока корабль величественно заходит в оживленную гавань. Потоки движутся в двух направлениях: по причалу в сторону города тащатся грузчики-кули, сгибаясь под тяжестью ящиков с опиумом, а на чайные клиперы с белоснежными парусами грузят плотно набитые ящики с улуном, чтобы быстрее отправиться обратно за океан.

На палубе между тем появляются еще двое европейцев.

– Мы разоряем китайцев, заставляя их легализовать торговлю опиумом, – говорит один из них.

На что его приятель легкомысленно отвечает:

– А нам они продают чай, вызывающий такое же привыкание.

Чарльз поворачивается, желая увидеть, как отреагирует на подобные комментарии его новый знакомый, который, как выяснилось, китаец, но того уже и след простыл.

* * *

В спешке сойдя на берег, Чарльз на мгновение забывает о китайском юноше, но, забравшись в карету, присланную за ним консулом из города, он вновь видит этого молодого человека, чьего имени до сих пор не знает, – миниатюрную фигурку, склонившуюся над перилами, последнего, кто остался на корабле. Бедняга пропустил свадьбу и теперь выглядит совершенно подавленным.

Карета катится вверх по холму, оставляя гавань позади.

– Мне поручено отвезти вас в Международный клуб, – объясняет кучер.

Чарльз кивает и откидывается на спинку сиденья. Яркие тропические цвета и насыщенные ароматы будоражат его душу. Он чувствует, что перед ним прекрасное и особенное место, земля, хранящая тайну. Чарльзу хочется приоткрыть ее завесу, поскольку впервые за долгое время где-то среди этих непередаваемых запахов он чувствует покой.

«Покойся с миром, Анна», – мысленно обращается он к женщине, воспоминания о которой вызывают в его сердце одновременно боль и наслаждение. При записи ее имени на китайском используется иероглиф «ань», обозначающий «покой, безопасность». Весьма подходящее имя, если учесть, что в присутствии Анны Чарльз всегда ощущал просто невероятное спокойствие – несомненное доказательство того, что между ними была настоящая любовь, которую он, увы, утратил навсегда. Потеряв Анну, он лишился покоя.

Позже его мысли снова возвращаются к китайскому юноше. Чарльза гложет предчувствие, что их пути снова пересекутся, и не в последнюю очередь потому, что девушка, вызывающая восхищение его нового знакомого, почти наверняка сочеталась браком с китайским коллегой Чарльза по военно-морскому училищу.

* * *

Оставшись один, юноша бормочет:

– Ох, Цзяли, Цзяли, ну почему ты не подождала меня?

Наверняка она весьма изысканно выглядела в красном атласе, как и положено невесте[7], а кожа ее даже мягче самой дорогой ткани. Вот жених осторожно наклоняется, чтобы откинуть покрывало, и видит лицо, что красотой «затмевает луну и позорит самые прекрасные цветы»[8]. О, как они смеялись над примитивностью этих клише, и все же насколько точно эти строки описывают Цзяли. Улыбается ли она, встречаясь с женихом взглядом, или, напротив, кокетливо отводит глаза? В любом случае все, что происходит между ними, отныне принадлежит только им двоим. Совсем уже скоро гости разойдутся и новобрачные останутся наедине, чтобы испытать наслаждение. Закрыв глаза, молодой человек тихонько бормочет:

– Я никогда не забуду тебя, пусть даже стану беззубой старухой…

Это цитата из стихотворения эпохи Тан[9] «Свадебная ночь». Невеста хорошо знает эти строки, как и он. Посылать друг другу стихи – как древние, так и собственноручно написанные – было одним из их любимых развлечений. Юноша опускает голову и обнимает себя за плечи.

Вся фигура его символизирует скорбь.

– У Фан! Госпожа, то есть, прошу прощения, господин!

Хор голосов заставляет юношу поднять глаза.

На берегу его с нетерпением ожидает прекрасная свита: паланкин, покрытый пурпурным шелком с узором в виде цветка сливы; верные слуги и служанки с подушками и веерами; друзья, молодые и старые; и, наконец, пожилые родители, встречающие свое непокорное дитя. У Фан слегка откидывается назад, пытаясь на расстоянии определить, насколько они постарели; внезапно накатывает одиночество.

– Фан… – шепчет старуха, когда ее кровиночка наконец предстает перед ней. Ее девочка.

– Мама, обними меня, как в детстве!

Они обнимаются, и дочь, вдохнув знакомый запах матери – ах, родной дом! – роняет слезу.

– Мы сделали, как ты просила, и не сообщили Цзяли о твоем возвращении, чтобы ты могла устроить ей сюрприз, – мать гладит У Фан по затылку, – но, боюсь, ты опоздала…

– Я знаю, знаю. Свадьба уже закончилась. Как досадно!

– Не бери в голову, дитя мое. Вы скоро встретитесь как старые подруги.

Конечно же, они с Цзяли снова станут подругами, но не такими, какими были раньше, а такими, какими их знает мир. Ей не следовало уезжать.

Пока паланкин несут по знакомым переулкам, У Фан откидывается на спинку сиденья и жадно вглядывается в городские пейзажи, по которым так скучала. А потом, закрыв глаза, видит себя и Цзяли тринадцатилетними девочками. Вот они стоят на коленях в каменной лодке в отцовском саду. Поэтесса, мастерски владеющая мечом. Будущая целительница, разбирающаяся в секретах трав. Мир несправедлив, и особую ненависть они питают к браку, угнетающему женщин, к той самой пагоде, под которой погребены страстные и непокорные змеи.

«Я торжественно клянусь никогда не выходить замуж, пока я жива!» – оглашает окрестности ее громкий и решительный голос.

«И я тоже клянусь никогда не выходить замуж!» – поддакивает Цзяли чуть тише.

Глава вторая

Ступени пагоды, покрытые мхом, еще поблескивали от утренней росы, когда У Фан вприпрыжку мчалась наверх, и каждое знакомое ощущение навевало воспоминания о прошлом. Внезапный полет фазана – чьи торопливые шаги его потревожили? Мягкое дуновение влажного ветерка с нотками дикого чеснока, что кажется особенно пикантным в это время года. Сонные голоса первых рыночных торговцев, устанавливающих прилавки в далекой гавани… И вот она на месте. У Фан и сама не могла понять, почему так пренебрежительно отзывалась о пагоде в разговоре с тем европейцем на корабле, ведь здесь прошло их с Цзяли детство. У Фан слышала отголоски собственного смеха – она смеялась не над чем-то конкретным, но, пожалуй, просто от радости. Они существовали в собственном маленьком мирке: одной достаточно было