— Так каким делом, — раздражаюсь, просто от его нахального тона, словно это я незаванная гостья, которая пришла даже не спрятаться, а надругаться над несчастным мальчиком.

— А я думал ты умная. Вот аптечка, вот рана. Лечи.

— Но я не врач.

— Зато ты живая. И живая ты, пока нужна мне. Так что давай ты молча сделаешь так как я скажу.

— Знаете, угрозы не сильно мотивируют спасти вам жизнь. Если бы вы были…

Я не успеваю закончить фразу про вежливость.

Он двигается молниеносно — резко хватает меня за волосы, скручивает их в кулак на затылке и с силой тянет назад. Боль острая, как игла в основание черепа. Я не успеваю даже вдохнуть — просто вскрикиваю коротко, как от удара током.

Мгновение — и он толкает меня вперёд, на ближайший стол. Фонарик с глухим стуком падает на пол, скатывается, свет начинает метаться по полу, стенам, как испуганное животное.

Моё лицо вжимается в столешницу — щека мгновенно наливается жаром от удара, глаза расширяются, но я не могу закричать.

Потому что мне по-настоящему страшно.

Не тревожно. Не «не по себе». А жутко.

Так, как не бывало никогда.

Я чувствую его вес, его руку, сжимающую волосы, дыхание над ухом — тяжёлое, неритмичное, и от этого становится ещё хуже.

— Мне кажется, ты решила, что я добрый малый. Что сейчас буду рассказывать тебе байки про тяжёлое детство. А ты такая милая библиотекарша, которая перевоспитает бандита и потом будет собой гордиться.

Он сильнее давит на голову, и стол скрипит подо мной.

— Давай я развею твои фантазии. Каждый человек такой, каким хочет быть. Если кто-то убивает — это не потому, что его били в детстве. А потому что он сам этого хочет.

Я чувствую, как его тело напрягается. В груди — только стук сердца. Нет воздуха. Горло будто сдавливает тяжелый канат.

— И сейчас у меня свербит желание убить тебя.

Сначала трахнуть, — он произносит это слово с таким хладнокровием, что внутри всё обрывается, — а потом убить. Я всё равно выживу, всегда выживал. А ты так и останешься лежать тут. В этой темноте. Среди своих единственных друзей — книг. Как тебе такая перспектива?

Я сглатываю.

С усилием.

Глоток даётся будто через песок.

Чувствую его колени, его вес, его жар. А ещё — влажную липкость сбоку. Его рана. Она касается моей кофты, впитывается в неё.

Кровь.

Моё тело перестаёт слушаться. Кажется, ещё немного — и я просто разорвусь от паники.

— Давайте я… я рану посмотрю, — шепчу, не узнав свой голос. Слабый. Сдавленный. Безнадежный.

И с какой-то чудовищной надеждой на то, что он — один из тех, кто просто говорит. Кто не делает.

Он молчит. Несколько секунд. Но в темноте это вечность.

Потом резко отпускает волосы. Я едва не падаю, но успеваю опереться руками о стол. Он отходит, шумно выдыхая, и садится на стул, который тут же протестующе скрипит под ним.

Наклоняется, поднимает упавший фонарик. В его руке — снова свет. И снова контроль.

— В рот его засунь, — говорит он равнодушно. — Так лучше видно будет.

У меня даже не возникает желания спорить.

Не в этот момент. Не после этого.

Я беру фонарик. Он тяжёлый, металлический, тёплый от его руки. Вставляю его себе в рот, зажимаю зубами — глубоко, неудобно.

Свет полосой ударяет вперёд, выхватывая из темноты аптечку.

Пальцы трясутся, но я всё равно тянусь к ней.

Потому что альтернатива — остаться в этой тьме наедине с ним.

И с его желаниями.

Глава 3

— А что ты там говорила про свою порочную натуру? — спрашивает он, пока я леплю пластырь, который для такой раны выглядит почти как подорожник. Но сказать о том, что её надо зашить, я не решаюсь. Во рту и так скапливается вязкая слюна от нервов, а фонарик в руке дрожит, пока я лью антисептик на ссадины.

Стараюсь не думать о твердости его мышц под пальцами — теперь это не имеет значения. Сейчас единственное, чего я хочу, — оказаться дома, в полной безопасности, и не гадать, какие ещё желания могут посетить его преступную голову.

Я поднимаю взгляд, и до меня вдруг доходит, почему он задал именно этот вопрос.

Он смотрит на меня пристально. Огоньки от фонарика скользят в глубине его глаз, мне почти чудится, как сквозь маску на губах играет кривая ухмылка.

Я выдёргиваю фонарик из-под его подбородка себе в ладонь и отвожу в сторону, чтобы он не слепил нас обоих.

— Я в принципе говорила, а не о себе, — произношу ровно, но ощущаю, как плечи чуть напрягаются.

— Или просто ещё не нашлось того, кому бы ты хотела открыться? — его голос становится тише, но опаснее. И вдруг он приставляет пистолет к моему животу, одним движением тянет край кофты вверх, обнажая кожу. — Я бы мог тебе помочь. Так сказать, отплатить за твою доброту.

— Это не доброта, — я слышу собственный голос жёстче, чем ожидала, — а желание жить. Вы же есть хотели.

Я поднимаюсь со стула, мышцы ног слегка подрагивают от напряжения. Он с усилием поворачивается из стороны в сторону, разминая затёкшие плечи, но при этом упрямо не отводит взгляд — тяжёлый, цепкий, как замок.

— Вам, наверное, уже пора. Полиция уже далеко, вас не поймают, — говорю, делая шаг в сторону двери.

— Давай ты просто отведёшь меня пожрать, — отвечает он с каким-то ленивым вызовом, словно мы обсуждаем обычный поход в кафе, а не сидим в полутёмной библиотеке с пистолетом между нами.

Мы вернулись к месту, где находился щиток. Я на автомате достала из холодильника котлеты, ещё тёплые от подогрева, запах которых смешался с лёгким холодом от открытой дверцы. Он закрыл за собой дверь, щёлкнув замком, и переложил пистолет в левую руку, пока правой уплетал мой сегодняшний ужин, приподняв маску до середины лица.

Я хотела отвернуться, но зачем-то продолжала смотреть — на небритость, оттеняющую углы скул, и на твёрдые, упрямые губы, сжимающие вилку.

— Сядь, не маяч, — приказал он, не поднимая взгляда.

Я тут же опустилась на стул, чувствуя, как паника выстраивает в голове целый парад мыслей: Как сбежать? Чем можно ударить его по голове? Как успеть позвонить и попросить помощи?

С ужасом наблюдаю, как быстро он разделывается с едой. Вилки и ножа в его руках — будто не столовые приборы, а инструменты, за которыми может последовать что угодно. А дальше что? Он ляжет спать? Или…