артерии — медленно, почти ласково. От этого прикосновения по телу проходит волна, которую я ненавижу: страх смешивается с чем-то тёплым, запретным.

— Ты слишком много болтаешь для той, кто хочет жить, — тихо произносит он, наклоняясь так близко, что слова касаются моего уха горячим выдохом. — Можешь продолжать болтать… и очень быстро пожалеть об этом. Или можешь быть полезной. Выбор за тобой.

— Так бы сразу и сказали, — пробую сделать шаг вперёд, но его пальцы остаются на моей шее, как стальной обруч. — Так мне идти или стоять?

— Закрыть рот. И говорить только тогда, когда я тебя о чём-то спрошу.

Я ругаю себя за болтливость. Но я всегда говорю много, когда страшно. Слова — мой способ отгородиться от тишины, которая душит не хуже его пальцев. Теперь остаётся ждать. Ждать приказа.

И от этой мысли мурашки поднимаются от поясницы к затылку. Ведь, если я хочу завтра, восемнадцатого октября, встретить свой второй день рождения, придётся выполнить всё. Всё, что он прикажет.

Глава 2

Мы медленно продвигаемся к подсобке.

Он сзади. Я чувствую его шаги — как второе дыхание, но не своё.

В груди давит, как перед обмороком.

Наощупь вытаскиваю из ящика коробку с аптечкой. Пластик холодный, шершавый, скользкий от волнения в ладонях.

В голове уже формируются три ехидных замечания — привычный способ отогнать страх. Но я их глотаю. Один за другим. Как горькие пилюли, без воды.

Не до иронии. Сейчас — точно не до неё.

— Ну что встала? Повернись, — говорит он негромко, но резко. Как команда.

Я качаю головой.

Ведь если я повернусь — увижу его лицо. Если увижу — смогу запомнить. А если запомню — он это поймёт. И тогда...

— Ты оглохла? — его палец впивается в мою спину, холодный металл пистолета отчётливо ощущается сквозь ткань. Давит. Дрожит чуть. Или это я дрожу?

— Если я увижу ваше лицо… вы не оставите меня в живых, — выдыхаю тихо, не оборачиваясь.

— Фильмов, что ли, насмотрелась? — в голосе усмешка, но не весёлость. Нечто жёсткое, усталое. — Если человек хочет убить, он убьёт. Я в маске. Можешь поворачиваться.

Я зажмуриваюсь — будто это может что-то изменить. Хотя тут и так темно.

Тьма — как плотная ткань, прилипшая к коже.

Медленно поворачиваюсь.

Поднимаю коробку и протягиваю ему, не глядя в лицо.

Он не берёт.

— Ну что ещё?.. — голос срывается. Я открываю глаза — и тут же закрываю.

Да, он в маске. Целиком. Плотная, чёрная ткань, только прорези для глаз.

Наверное, поэтому голос такой глухой — как будто говорит не человек, а стенка шкафа.

Я снова открываю глаза, но теперь не выше его подбородка. Опускаю голову.

Господи.

Как же всё-таки страшно.

Это не просто страх — это холодная дрожь внутри грудной клетки.

Ощущение, будто стою на самом краю обрыва, покачиваясь на ветру.

Не зная — толкнёт ли он меня вниз или отступит и даст шагнуть обратно на сушу.

Он сует свободную руку в карман. Я слышу шуршание.

Фонарик.

Он щёлкает — и луч света выстреливает вверх, затем плавно опускается на нас.

Подсобка без окон освещается тускло, но достаточно, чтобы всё стало реальным.

Слишком реальным.

Он тут же захлопывает за нами дверь, защёлкивает щеколду.

Щелчок. Тихий. Но окончательный.

Как последний штрих в картине, которую уже не изменить.

Пистолет по-прежнему направлен на меня.

Я не поднимаю головы. Глядеть ему в лицо — значит признать, что мы тут на равных. А мы — нет.

Но я вижу его обувь.

Белые кроссовки — узнаваемый американский бренд. Чистые… почти.

Почти.

На носках — тёмные пятна. Маленькие. Круглые. Кровь? Она уже подсохла, впиталась в ткань, но всё ещё проступает.

Я чувствую, как пот катится по позвоночнику.

Как каждая мысль становится тяжёлой, как гвоздь.

— Давай только без глупостей, — говорит он.

Он резко задирает свитер — почти с яростью. Не снимает, а именно срывает с себя, будто стягивает кожу, а не ткань.

Полотно застревает на плечах, трётся о грудь, оставляя после себя электрическое напряжение в воздухе. И вот — падает где-то рядом, беззвучно.

Под ним — тело. Не просто спортивное. Оно будто вырезано. Рельефное, как у живого бронзового идола. Мускулы двигаются под кожей, натянутой, как пергамент.

Всё испещрено: синяки — свежие и не очень, ссадины, царапины, а сбоку — рваная рана, залепленная влажными, почти чёрными от крови салфетками.

Я должна отвернуться.

Я действительно должна.

Но не двигаюсь.

Не могу.

Свет справа — один-единственный. Луч — тёплый, жёлтый, будто лампа из старого подвала. И этот свет делает всё вокруг нереальным.

Интересно, где он успел так прокачать тело?

На бегу от полиции? В тюрьме, где, видимо, был отдельный спортзал для тех, кто знает, как выживать?

Или, может, это просто гены. Или злость. Такая ярость, что сжигает всё лишнее, оставляя только сухую, голую выживаемость.

Я стою, как вкопанная.

Горло сухое. Колени слабые.

И смотрю. Пялюсь. Глотаю его глазами.

Словно впервые в жизни вижу мужское тело так близко.

И вообще, мне надо зажмуриться, а я стою и пялюсь, словно впервые в жизни увидела мужское тело так близко. Разве что на пляже. Но там они как фон, который не замечаешь. А тут так близко, на расстоянии вытянутоной руки.

Да еще и тесно тут. Места очень мало. Кажется сделай шаг и моя кофта тоже пропистается кровью.

— Налюбовалась? — хриплый, чуть надломленный голос. Сухой, будто прошёл через песок. — Может, теперь делом займёшься?

Я вздрагиваю. Голос выдёргивает из транса, но не полностью.

Он всё ещё держит меня. Даже не рукой. Просто — собой.

— Каким ещё делом? — хрипло, почти шёпотом спрашиваю. С трудом поднимаю голову

Он смотрит на меня.

Не отводит взгляда.

Одна половина его лица — в глубокой тени, как будто растворяется в темноте комнаты.

Другая — вырезана светом, резким, снизу. А глаза…

На освещённой стороне — суженные, холодные.

На теневой — расширенные, будто затягивают.

Он не просто смотрит. Он хватает взглядом.

Как капкан. Как зверь, который не решил, поиграть ли с добычей или сожрать сразу.

До этого момента я не смотрела ему в глаза.

Теперь — смотрю.

И с каждой секундой всё меньше уверена, что это была хорошая идея.

Потому что в его взгляде беспощадная тьма и вот уже все язвительные коммантерии теряются в страхе в желании уткнуться в ладони и подождлать, когда он уйдет.

— Ну не тем, о чем ты подумала. Хотя если тебе