– Мы вроде как должны были перерасти увлечение космосом, – говорит Санти тихо. – Все маленькие дети любят звезды и хотят стать астронавтами. Изучать Вселенную, открыть то, чего никто никогда не видел. Но потом мы взрослеем и уже не смотрим наверх. Мы больше не отрываем взглядов от земли и становимся прагматичными.

– Это не про меня.

Тора сама не верит, что раскрывает свой самый большой секрет, распахивает сердце парню, которого видит впервые в жизни. Она прикидывает варианты его реакций: смех, поддельный интерес, доброжелательный совет отпустить то, что никогда не произойдет.

– И не про меня. – Он поднимает глаза к звездам. – Я хочу туда полететь. Всегда хотел.

Впервые с тех пор, как приехала в Кёльн, Тора широко улыбается:

– Зачем?

Он смотрит на нее, как будто ответ сам собой разумеется.

– Хочу увидеть Бога.

Тора смеется, – конечно, он шутит. Санти смотрит спокойно, он не обижен, но и не смеется вместе с ней.

– Думаешь, Бог живет в космосе? – хмурится она.

Он натянуто улыбается.

Тора не отступается:

– Знаешь, все эти разговоры, что рай наверху, – это, скорее всего, метафора.

– В космосе нет понятия верха, – отвечает он серьезно.

– Значит, там ты не был бы коротышкой? Да, удобно, – ляпает она, не подумав.

Кажется, это его задело. Тора хочет отмотать время назад, исправить ошибку, но в этой вселенной оно идет только в одном направлении, увлекая ее за собой.

– А я хочу в космос, – говорит она, – потому что там никто не услышит глупостей, которые возникают у меня в голове.

Санти не улыбается в ответ.

– А если серьезно?

Она вздыхает:

– Я хочу быть как можно дальше от всего этого. – Она жестом указывает на башню, город, саму планету.

– Почему? Что не так со всем этим?

Санти встает, покачиваясь, и Тора тянется поддержать его, но он справляется сам.

– Да нет, ничего такого, – пожимает плечами она. – Я просто всегда хотела куда-то в другое место.

– Я понимаю, о чем ты. – Санти смотрит на город. – И все же здесь просто невероятно.

Впервые с тех пор, как они поднялись на башню, Тора смотрит вниз. Санти прав, ночной город чудесен: планета, испещренная светящимися бороздами. Прямо под ними блестит мощеная площадь, а фонтан в центре похож на облачко серебристой дымки. Слева два шпиля собора устремлены в небо – готические ракеты. От соборной площади к реке спускаются разноцветные здания. Тора выдыхает холодный воздух и вдыхает сам город, весь в рубцах от сброшенных на него когда-то бомб, воссозданный из руин, строящийся и перестраивающийся. Она смотрит на мост Гогенцоллернов, перекинутый через Рейн, огни моста отражаются от воды, как будто его двойник утонул и лежит на дне.

Тора указывает на мост:

– Ты знаешь, на нем столько висячих замко́в, что живого места не осталось.

– Да, я там был. Впечатляет.

– Так глупо! – Тора фыркает. – И что, ты думаешь, говорят пары на этом месте? «Давай увековечим нашу уникальную любовь, повторив то же самое, что сделали тысячи пар до нас»?

– Не только пар, – поправляет Санти. – Я читал, что на них написано. Есть замки с именами родителей, детей, друзей.

– Еще хуже! Давайте опошлим все человеческие отношения!

– Тебе не кажется, что это красиво? – Он испытующе смотрит на нее. – Вселенский жест?

– Две тонны. Вот сколько дополнительной нагрузки они оказывают на мост, все эти вселенские жесты. – Она качает головой. – Того и гляди мост рухнет в реку.

– Но подумай про символизм, – восхищенно говорит Санти. – Чудо инженерного искусства, рухнувшее под весом человеческой любви.

Явно дразнит ее.

– Уверена, что люди, которые символично погибнут при символичном обрушении моста, оценят это по достоинству.

На этих словах Санти разражается высоким радостным смехом, за который другие парни обсмеяли бы его самого. Но Санти все равно.

Тора слишком засиделась на одном месте – здесь наверху можно много еще чего посмотреть. Она поднимается, чтобы изучить ржавый механизм часов, аккуратно обходит отверстие в полу.

Санти тоже встает:

– Тебе посветить?

– Нет, все нормально.

Она достает зажигалку и щелкает ею.

– Ты куришь? – удивленно спрашивает Санти.

– Боже, нет. А вот мама, помню, не выпускала сигарету из рук все мое детство. Такое не проходит бесследно.

Санти подходит к ней ближе, Тора подсвечивает механизм часов.

– Думаешь, сможем починить?

Тора всем своим весом давит на одну из шестерней и пытается провернуть ее.

– Не выходит, – говорит она через пару секунд. – Боюсь, время остановилось.

Санти пытается провернуть шестерню в другую сторону, но тотчас отказывается от этой мысли и отходит назад:

– Похоже, ты права. Добро пожаловать в вечность.

В мерцающем свете Тора видит его улыбку. Звучит пафосно, но Тора вынуждена признать, что именно так она и чувствует: мгновение, отнятое у времени, мгновение без начала и конца.

– Надо увековечить этот момент, как думаешь? – предлагает Санти.

– Ты о чем? – моргает Тора.

Он лезет в карман пиджака и достает какой-то предмет из темного дерева. Тора понимает, что это нож, лишь когда Санти раскрывает скошенное стальное лезвие.

Она таращит на него глаза:

– Ты что, хочешь провести какую-то кровавую церемонию?

– Нет! Какие же вы, чехо-исландо-британцы, впечатлительные!

– Поздравляю, ты запомнил всех моих предков. Обычно мне приходится повторять по сто раз. – Тора запрокидывает голову назад и хохочет.

Он смотрит на нее:

– Просто я внимательный.

Тора берет у Санти нож и, повернув его лезвием к свету, рассматривает:

– Ого! Да им можно заколоть человека до смерти!

– Почему ты вообще об этом подумала? – Санти качает головой. – Это моего дедушки.

– Зачем тебе нож, если ты не собираешься никого закалывать? – Тора смотрит на Санти с подозрением.

– Зачем тебе зажигалка, если ты не куришь?

– Никогда не знаешь, когда понадобится что-нибудь поджечь, – пожимает плечами Тора.

– Никогда не знаешь, когда понадобится что-нибудь нацарапать на стене.

Санти забирает у нее нож и идет к одной из колонн между арками. Он начинает что-то высекать на камне, Тора, заглянув ему через плечо, читает: «Сантьяго Лопес Ромеро».

– Не знаю, как правильно пишется твое имя.

Он протягивает ей нож и наблюдает, как Тора царапает камень.

– Жаль тебя огорчать, но это не буква.

Тора сметает кирпичную пыль со значка Þ, с которого начинается ее имя.

– Буква. Называется «торн» и все еще используется в исландском языке. В английском алфавите тоже был такой значок.

– То есть, по-твоему, я и правда не смог бы написать правильно.

Их имена теперь высечены на стене – без амперсанда, без сердечек, без каких-либо других значков, и только общее пространство объединяет их. «Так и есть», – думает Тора.

– Хорошо, что я ушла с вечеринки, – говорит она ему.