ко мне привалило вместе с капиталами тестя. Молод был сильно. Молод и глуп. Зато теперь… О, теперь я отлично всё понимаю… Да, я пошёл в примаки. И не жалею об этом ни капельки…

Он сел за стол и уронил пьяную голову на руки. А после вскинулся и продолжил:

– Нет, я всё-таки порядочный мерзавец. Вы правы! Вы все правы, дорогие мои родственники. Я давно уже грешу. Грешу затейно. Оправдания себе выдумал. Сибаритом себя почувствовал. Денежки, видите ли, полюбил! Нашёл, чем удивить. Эх! – он рванул на горле ворот сорочки. На пол с треском посыпались пуговицы. – А что вы на меня смотрите так, будто при жизни никогда не видали на свете нищету? А? Нет, скажете? Видали наверняка. А у меня, между прочим, знаете какая душа? Я, бывало, как увижу нищенку на паперти или старика в лютый холод в рваных опорках, так весь изведусь от сострадания. Нет, я, конечно, подаю. Я не жалею на нищих денег. Да, только разве ж всем-то подашь? Разве всех накормишь? А девчушки молодые на панели? Их как жалко-то бывает. А? Что? Не нравится? Вот и мне всё это тоже не нравится. Я никогда, слава богу, не голодал и не мёрз, но только страх нужды отчего-то сидит в моей крови почти от самого рождения. И вытравить до конца его не в состоянии даже чёртовы деньги моего тестя!

Он уронил голову на стол и, казалось, заснул. Но, спустя несколько минут, снова заговорил со своими невидимыми собеседниками.

– Эх, если бы вы знали, как же мне бывает тошно! И деньги эти совсем не в радость! Какая уж тут радость – жить с нелюбимой? Спать с ней в одной постели. Изображать заботливого мужа. Только по части лицедейства я, увы, не мастак. Плохо выходит у меня притворство. Несчастна со мною Татьяна. А ещё несчастнее я сам.

Он закурил сигару. И после нескольких затяжек продолжил свой долгий монолог с призраками.

– Вот ты, бабуля, если слышишь меня сейчас, то лучше утешь меня и пожалей. Ведь я несчастен на самом деле. А Барбара мне очень понравилась. Очень. Я хотел бы, такую как она, взять в жены. И родить с ней детей. А как она тебе, дядя Костя? Правда, хороша?

Пьяными глазами он мечтательно уставился в тёмное окно. Стрелки часов приближались к трём ночи.

– Вот и я говорю, что хороша… А как мне быть, если она замужем за этим вурдалаком? – он даже рассмеялся удачно подобранному слову. – А что, он и вправду похож на толстовского упыря. Только толще очевидно в два раза. Ну, погодите, я ещё выведу его на чистую воду. Его и братца её, Петровского. Я их ещё разоблачу! Обязательно. А ты бабуля, и ты дядя, не переживайте за меня. Летите к себе на небо. Попросите там за меня у Бога. Чтобы помог он мне во всём разобраться, – он всхлипнул. – А я за вас, кстати, тоже свечку в храме поставлю. Ей богу поставлю! Оревуар!

С этими словами он повалился на кровать и, не раздеваясь, крепко заснул.

* * *

Сказавшись больной, Татьяна Николаевна на следующий день не вышла к завтраку, не вышла она и провожать гостей. Правда, незадолго до полудня, к ней в комнату постучал сам Петровский. Она приняла его, полулежа на софе, с уксусной примочкой на голове. Он подошел к ней и, учтиво поклонившись, поцеловал пухлую ручку.

– Простите меня, Григорий Александрович, я всё еще плохо себя чувствую, – произнесла она слабым голосом.

– Ничего-с, моя дорогая, не вставайте. Я зашёл, в общем-то, попрощаться.

– Как это, попрощаться? – от неожиданности Татьяна даже села.

– А что вы так переполошились? – иронично заметил он. – Сестра с мужем скоро отчалят, а следом и я.

– Они снова в Париж уезжают? – холодно спросила она, не глядя на Петровского.

– Да, нет, пожалуй. Они приняли решение немного задержаться в Петербурге. Знаете, у них столько приглашений, что не хватит и пары месяцев, чтобы обойти все дома.

– Вот как?

– Да. Уже сегодня их ждет у себя граф Фёдоров.

– У-у, – удивленно протянула Татьяна.

– Да, а потом чета Горячевых. Да, много ещё кто в Петербурге желает провести в своём доме спиритические сеансы.

– Григорий Александрович, прежде чем мы продолжим разговор, разрешите я отдам вам полагающееся вознаграждение.

– Ах, это? – непринужденно рассмеялся он, будто вопрос презренного метала ему был совсем не интересен… – Ну, что ж, извольте.

– Если вас не затруднит, то подойдите, пожалуйста, к моему секретеру, – она указала рукой в угол комнаты.

– Сюда? – переспросил её Петровский.

– Да, будьте так добры. Видите, там лежит бархатная книжица?

– Вижу.

– Откройте её, пожалуйста. Там находится ваш гонорар и гонорар четы Соболевских.

Петровский подошел к секретеру и, распахнув синюю бархатную книжку, достал оттуда внушительную стопку ассигнаций. Он деловито пересчитал купюры и, кивнув, засунул их себе во внутренний карман.

– Этого будет достаточно? – надменно произнесла Гладышева.

– Более чем.

– Я там добавила немного к той сумме, о которой мы договаривались.

– Благодарю вас, я сие уже заметил.

Он вернулся к софе, на которой лежала хозяйка.

– Я полагаю, Татьяна Николаевна, что ваши хвори пройдут уже к вечеру, зато пользительность прошлой ночи окажется для вас намного больше, чем тот урон, что понесла ваша впечатлительная натура.

– Вы полагаете?

– Я уверен… И, кстати, насчет натуры. У вас есть дома бромистые капли?

– Нет. Только валериана.

– А вот вы пошлите прислугу в аптеку, и пусть вам купят эти капли. Да, ещё не помешают и капли с опием. Небольшой процент в составе. Чтобы вы крепче спали по ночам, если будут мучить кошмары.

– Да, я полагаю, что это мне понадобится. Вы знаете, я ведь столь впечатлительна… что…

– О, это так понятно. Дамы в вашей комплекции и ваших летах бывают очень впечатлительны.

– Вот опять вы упомянули о моих летах, – она насупилась. – Григорий Александрович, помнится, вы говорили, что после оного мероприятия вы проведете, наконец, сеанс магии и совершите тот самый приворот.

– Помню, говорил, а как же, – весело произнёс Петровский. – Только ведь, голубушка, я думаю, что приворот вам более и не понадобится.

– Это отчего вы так решили?

– Да, оттого, что ваш супруг и без магических манипуляций теперь будет у ваших ног.

– Вы уверены?

– Конечно! Разве вы не слышали того, что ему приказали делать духи?

– Слышала лишь отчасти. Мне ведь тогда дурно стало. Думала, что умираю.

– Нет, вы ещё долго проживете. И Михаил Алексеевич, я полагаю, теперь будет всегда при вас. Так что совет вам, да любовь.

– Благодарю вас,