– Это хорошо, что пишешь диссертацию. Но я хотел тебя просить, чтобы ты берёг свою семью. И заботился бы о супруге. Она у тебя очень хорошая. Помни это. А я, Миша, тебя люблю. Передавай привет маме и папе.

Гладышев в ответ лишь глупо кивнул. А далее Казимира затрясло ещё сильнее.

– Ещё кто-то просится на связь, – произнёс он зловещим шепотом. – Мне сейчас передали, что эта женщина. Очень пожилая женщина. Зовут её Пелагея Ивановна Гладышева. Она просит поговорить с Мишей. Разрешим ей войти в моё тело?

– Да, – послышался шелестящий шепот присутствующих.

– Подождите, – Казимир тряхнул рукой. – Я немного устал на сегодня.

– Это совсем нелегко пускать в свое тело развоплощенные души, – вдруг решительным тоном произнесла Барбара, сверкнув чёрными глазами. – Давайте на сегодня закончим?

– Ладно, – выдохнул Казимир. – Я справлюсь, дорогая. Сегодня просто идёт чуточку тяжеловато. Так бывает. И старушка, что просится на связь, похоже, почила уже давно.

– Мне было всего десять лет, когда умерла бабушка, – тихо отвечал Гладышев, охваченный сильным волнением.

Он хорошо помнил и любил свою бабушку. Иногда он вспоминал её тепло и необыкновенную доброту.

Казимир вновь опустил голову и замер, а потом вздрогнул и изменился лицом. Из его рта стали идти совсем незнакомые звуки. Это был голос пожилой женщины, бабушки нашего героя.

– Миша, Миша, дорогой мой Михаил Алексеевич, каким взрослым ты стал.

У Гладышева перехватило дыхание, а на глазах показались непрошеные слезы. Он едва сдерживался, чтобы не зарыдать. Он тяжело дышал.

– А помнишь, Мишенька, как я рассказывала тебе сказки? А помнишь, как мы гуляли с тобой в Летнем саду? А помнишь мои игрушки?

В ответ Михаил лишь кивал, украдкой смахивая слёзы.

– Мишенька, ты очень хороший. Мне не в чем тебя упрекнуть. Живи так же, как живёшь. Жаль только, что деток вам с Татьяной бог не дал. Но детки у вас ещё могут быть. Просто надо постараться. И помолиться в церкви. И ещё, Мишенька, не хотелось при людях мне говорить, да возможности иной не будет. Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды от них. Береги свою жену и люби её. Жена, она ведь богом дана. Вы ведь в церкви с ней венчаны… Как же я хочу обнять тебя, Миша.

В эти минуты Казимир привстал и как-то странно дернулся. А после упал без сил на стул, а со стороны оконной портьеры вдруг отделилась чья-то белая, очень тонкая тень. Михаил готов был поклясться, что это было самое настоящее привидение. Оно легко скользнуло от окна и приблизилось к Гладышеву. Ему сделалось дурно, он не выдержал и вскочил с места. И в тот же миг он услышал крик Татьяны Николаевны. А когда он посмотрел в её сторону, то увидел, что его жена лишилась чувств и находится в глубоком обмороке. Серафима трясла её за плечи и растирала ей щёки. Все остальные участники сеанса тоже вскочили с мест. Кто-то быстро включил свет. Комната озарилась, словно днём. Привидение куда-то пропало, а сам Казимир, устало уронив голову на руки, сидел возле стола, на котором лежала доска. Возле него суетилась Барбара, пытаясь привести супруга в чувства.

– Ну, всё, господа, на сегодня сеанс окончен, – произнес вездесущий Петровский.

Только сейчас Михаил вспомнил о нём. Странно, отчего тот молчал во время всей манифестации. Это так на него не похоже. Полно, а был ли он за столом? Вроде, был. Гладышев покачивался на ногах, в голове что-то гулко стучало. Он вновь посмотрел в сторону жены. Её перенесли на диван, а верная Серафима давала ей понюхать английской соли. Потом он вышел из комнаты, дав распоряжение отнести супругу в её спальню и вызвать доктора.

Но помощь доктора не понадобилась. Татьяна Николаевна вскоре пришла в себя. Она лежала под пуховым одеялом с уксусной повязкой на лбу, слабая и бледная, но вполне себе живая.

Пока все суетились из-за её обморока, Гладышев выпустил из внимания Барбару. Когда он позднее оглядел пустую комнату и стол с потухшей свечой, то у него от тоски защемило сердце.

«Господи, ведь утром она может уехать, и я больше её не увижу», – с грустью думал он.

* * *

– Серафима, – слабым голосом говорила Татьяна Николаевна. – Скажи, что это было?

– Ох, Татьяна, я думаю, что это было настоящее привидение. Но тебе не стоит сейчас разговаривать. Береги силы.

– Серафима, скажи девкам, чтобы сегодня же комнату проветрили и окропили святой водой. И главное! – она привстала на локтях. – Главное, Серафимушка, вели горничным, чтобы они все иконы назад вернули.

– Может, завтра уж с утра?

– Нет, Серафима, это надо сделать сегодня же. Слышишь?

– Ну, хорошо. Сейчас же распоряжусь.

– Да, а в пятницу или в субботу мы с тобой в церковь сходим.

– Сходим, а как же.

– Спаси и сохрани нас, грешных, – она истово перекрестилась. – Как вспомню все эти страсти, так аж сердце в груди останавливается. Я ведь думала, что смерть моя пришла.

– Не говори такие слова. Живи ещё сто лет, здоровой и счастливой.

– А ты видала глаза этого Казимира?

– Видала. Чисто два колодца, да и рот, будто яма!

– А как глаза-то у этой ведьмы в темноте горели? Видала?

– Видала!

– Вот же гадюка…

– Гадюка и есть. В платье узкое вырядилась, словно в оперетту припёрлась. Ни стыда, ни скромности. И на голову змею надела.

– Да-да…

– А что Миша? Смотрел на неё?

– Да, бог его знает, Танечка. Я на Казимира только и смотрела, а Михаила Алексеевича уже не видела. Я ведь со страху сама чуть в обморок не упала. Порою так жутко было, что я глаза и вовсе закрывала. Только бы его не видеть. А как голосом чужим он стал вещать, божечки… Мама родная… Вот страху-то мы натерпелись.

– Скажи, а что Миша вообще?

– Сидел бледный и молчал. Видно было, что тоже озадачен.

– Серафима, а те духи, что приходили, о чём они говорили?

– Я ж дословно всё не скажу, но помню, что и дядя покойный и бабушка Михаила Алексеевича, оба увещевали его, чтобы вы жили дружно. Чтобы любил тебя и детей завёл.

– Вон оно что, – растроганно всхлипнула Татьяна.

– Да, я помню, что бабушка его даже такие слова сказывала, что мол, Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды, мол, от них. А жену свою люби и жалей, – Серафима напряженно вспоминала. – Да, а ещё говорит, что жена, дескать, богом дадена.

– Надо же, – Татьяна залилась счастливыми слезами. – Видно и до небес дошли мои страдания.

Она принялась трубно сморкаться и