игрались, как с общажным отбросом. А она с ним воркует — правда, только когда восходит на горизонте Наполеоныч.

Ну откуда, откуда она набралась таких дамских пошлостей?!

…Оля устала смертельно, все в мире надоело, нет никаких желаний, кроме как забыться и заснуть. А еще лучше — махнуть через дощатый забор, домой. К Кольке.

Нет, невозможно.

Она без сил опустилась на ступеньку крыльца, влажную от ночной росы, почему-то не ощущая ни холода, ни сырости. То ли от недосыпа или потому, что чуть отпустило напряжение, внутри стало тихо и пусто, голова — легкой, веки — тяжелыми. Какое-то время она, должно быть, так и проспала, пока не застыло то, на чем сидят. Оля как раз мутно соображала: «Пойти, что ли, на раскладушку? Ну их всех к черту» — и тут увидела что-то.

Сперва — лишь смутное движение в тумане, который стлался между елками и кустами. Затем стал отчетливым силуэт — фигура протяженная, с неопределенными очертаниями, изменчивая, несомненно живая, как туман, только черная-пречерная. Эта фигура скользила в тени, а потом луна вышла из-за туч, бледный и обманчивый свет выхватил из тьмы снежно-белую маску с дырками вместо глаз.

Оля потрясла головой, поморгала, поднялась, спустилась на одну ступеньку, на вторую — и остановилась, позорно не решаясь идти дальше. Не то что было страшно — это было ощущение противоестественной, абсолютной неправильности. Все равно как если бы вместо ноги оказался нос или вместо луны — квадратная дыра.

Галлюцинация от усталости? Мираж? Но вот он — холодный серый туман, он реален, и влажные ледяные ступени — осязаемы, а фигура, которая застыла шагах в ста, — она материальна, можно камнем добросить.

«А между прочим…» — Оля поискала глазами, но вокруг ужасная чистота, ни камешка.

— Сбрендила от усталости, — вслух произнесла она, и показалось, что голос у нее глупый, дрожащий и позорный.

— Привет, — чуть слышно произнесли рядом, она чуть не взвизгнула. Совершенно обычная, осязаемая Настя, с шерстяным платком на плечах. Как всегда, спокойная, разве чуть осунувшаяся, с синяками под глазами, она подошла к крыльцу, спросила:

— С кем разговариваешь?

Оля заставила себя глянуть ТУДА — но там уже ничего не было, только туман.

— С тобой, — отшутилась она. — У вас что?

Настя вздохнула.

— У нас Пиковая дама.

— И что это такое?

— Да вот, мальчики пробрались в палату к девчатам, накалякали на зеркале мылом ступеньки и пику, и ночью, мол, в окно влезла Пиковая дама.

— И, натурально, всех задушила? — кисло закончила Ольга.

Честная Настя поправила:

— Нет, не всех. Но Павлу Ионовичу надо посмотреть.

— Надо так надо, он во втором корпусе, потом может и к вам. — И Оля, чуть саркастично пожелав доброй ночи, ушла.

Уснуть долго не получалось, все чудились то шепот в палате (где все спокойно спали), то шорох под окнами, то ли шелест травы, то ли легкие шаги. И когда удалось все-таки заснуть, слышался снаружи влажный, прилипчивый какой-то шлепок, будто о дощатую стену стучала тяжелая от сырости простыня.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Оля выдернула из-под головы подушку, прижалась щекой к брезенту раскладушки, подушкой зажала ухо. «Чушь. Самовнушение. Истерика. Утомление…» — и, повторяя эти заклинания, она все-таки умудрилась уснуть.

Глава 2

Паша вышел из третьего корпуса, где выслушал бред про Пиковую даму, которая спустилась по лестнице, нарисованной на зеркале, выперлась из этого самого зеркала и теперь шлялась по лагерю, заглядывая в окна.

А все-таки устал. И спать охота. Увлекаться кофе уже опасно — могут начаться пионерские галлюцинации. Шея затекла, Серебровский запрокинул голову, разминаясь. Небо-то какое, все в пелене, и давление повышается — вот тебе и три вспышки коллективного безумия, для дураков и дурочек — необъяснимого и пугающего.

Хотя, признаться, и ему не все понятно. Шурикова «черная простыня», скорее всего, классический спазм гортани на фоне гипервентиляции, плюс тактильные галлюцинации — прикосновение — стандарт при панической атаке. Почему простыня — ну а что еще могут надумать эти пионерские дети? Читают по слогам, воображения никакого, за последнее время они только и видят, что палаты да койки.

«Зеленые глаза» Люськи — это чисто его, Пашина, недоработка. Надо настоять на том, чтобы или не присылали по ночам машину, или снимали эти дурацкие светофильтры. От кого они тут маскируются? Когда трофейный «Хорьх» Знаменского плывет по сумеречной дороге — бесшумно, как тать в ночи, да еще и не с нормальными фарами, а с тусклыми зелеными огнями, то кто угодно заикой может остаться.

«Правда, она жалуется на вспышки, — вспомнил Паша, — пятна, которые бегают. С чего им бегать? Машина проехала, «глаза» должны пропасть. Возможно, вследствие микроскопических кровоизлияний в сетчатку после процедур. Объяснимо».

Надо настоять только на дневных визитах. Не нужен этот лишний ажиотаж. И без того будет масса хлопот с этой секретностью, нужна же уборка до и после, стерилизация, белье-тряпки стирать — где брать руки?

Паша провел по лицу, смахивая липкую влагу. Зудил в мозгах этот последний случай — с Пиковой дамой, — по его поводу не было уверенности, это самый неудобный казус. «Галлюцинации на фоне истерии? Но они не маленькие, во всем прочем разговаривают разумно, объясняют четко, детально. Или просто недоразвитые мозги проецируют внутренние образы?»

Да, но они бормотали: Дама выглянула из зеркала, заглядывала в окна.

«Да ну, бред. Истерия. Зеркальная поверхность могла создать оптическую иллюзию, игру теней от уличного фонаря…» — но упорядоченный ум тотчас выловил логический скачок. Зеркало висит напротив окна, и зеркало не создает образы, оно их отражает. Должен быть источник.

Что же, кто-то рыскает под окнами. Некому. Да и как сюда попасть? В общем, пока неясно было, к чему пристегнуть эту Даму.

«Ну и пес с ней», — решил Паша, входя в главный корпус.

Дверь на новеньком доводчике захлопнулась с глухим окончательным стуком, отсекая от внешнего мира и звуков — сверчков, шепота липких листьев, грозы, которая тяжело ворочалась под небесами.

Внутри дома царил мир. Полы чисто вымыты, пахнет влажным деревом, несет из медпункта успокаивающей химией — хлорка, эфир и прочее.

Паша шел, избегая наступать на светлые квадраты лунного света, и вдруг понял, что не слышит собственных шагов. Он помассировал виски, потер уши — звуки появились, но отдавались гулко и одиноко, будто он шел по тоннелю.

«Сорок восемь, сорок девять…» — мозг автоматически вел этот бессмысленный счет.

И тут он услышал еще кое-что. Сначала показалось, что это просто эхо, игра воображения. Но нет, через два его шага раздавался третий. Паша замер