с поднятой ногой — снова тишина, звенящая и напряженная, поглотившая звук его затаенного дыхания.

Паша сделал шаг — и четко, неоспоримо прозвучал еще один шаг. Не позади, а рядом, будто кто-то шел невидимо, в такт с ним. Еще шаг — и снова та же история. «И у тебя истерия. Слуховые галлюцинации на фоне переутомления». Но врач испарился, остался мальчишка из детдомовского барака, который знал точно: когда счет шагов дойдет до ста, тебя не станет.

«Что за чушь в мозги надуло». Он шел, невольно ускоряясь и уже стараясь не скрипеть — бесполезно. Чьи-то шаги подстраивались под его ритм, но не тяжелые, сухие, чокающие, костлявые.

«Семьдесят два. Семьдесят три…» — он не слышал своих шагов, только чужие, и внутренний счет шел, неумолимый, как метроном.

Ему казалось, что бежит, на самом деле он еле отрывал ноги от пола, тащился еле-еле, чинно впившись туда, где виднелся выход на лестницу в мезонин. Этот темный пролет казался лестницей в светлый рай, и его сердце, здоровый, береженый мотор, изученный до последнего клапана, колотилось в горле, сбиваясь с ритма.

Девяносто. Девяносто один…

Он даже ощутил дыхание на затылке, взмокшем от пота.

Девяносто восемь.

Он влетел на лестницу, хватаясь за перила, буквально втаскивая себя вверх по ступеням. Влетел с последней в мезонин, с силой захлопнул дверь, прижался к ней спиной, прислушиваясь.

Безмолвие.

Счет оборвался на девяносто девяти. Не догнал на этот раз.

Ужасно дрожали руки, он засунул ладони под мышки, дышал так, как учил детей. Потом подошел к раковине, плеснул воды в лицо, поймал свое отражение в зеркале — бледная искаженная образина.

Паша смотрел-смотрел, от души, как по чужим, отхлестал себя по щекам, спасаясь от подкрадывающейся истерики.

«Ну и рожа. Как этот… вожатый с вывернутым лицом, всегда улыбается».

Паша резко отвернулся, так резко, что все поплыло перед глазами. «Бред. Бред и чертовщина. Антипростынное, себе, лошадиную дозу».

А еще лучше — поработать, предварительно заранее разложив раскладушку. Очень удобно спать там, где думаешь — мысли, не находя выхода, продолжают работу во сне, выдавая неожиданные решения. Он устроился за столом, расчистил место: «Сейчас сообразим, как писать жалобы на черную простыню, зеленые глаза и прочую пионерскую чушь — это как раз просто. Нет мыслей о том, как вносить основную процедуру, которая предшествовала приступу».

Никто не собирается это записывать. И все-таки мысль работала: «Введение активированной аутологичной сыворотки…» — не пойдет, «проведение курса гирудотерапии с сопутствующим забором биоматериала для…» — для чего? Ну пусть будет просто анализ…

Это формальности. Мозг заполнял другой, невидимый реестр. Столбцы были те же, но строки — другие. Паша швырнул ручку в подставку, как копье.

Глаза с фото сверлили. Он встал и заходил туда-сюда по кабинету и все ловил этот взгляд — неподвижный, наследственно-фиксирующий. Стоило повернуться спиной, как в затылок впивался тот же самый взгляд — два ледяных буравчика, вкручивающихся в основание черепа.

«Это бумага и усталость, — напомнил он себе, — бумага и усталость, свет, угол и тень…»

Хватит. Чистейший бред на фоне длительной психотравмирующей ситуации, побочных эффектов, недосыпа.

С безумием не спорят. Его купируют.

Паша полез в сейф, достал флакон снотворного — поставил на место. Химический сон сейчас ни к чему, слишком похож на смерть. А вот коньяк, подаренный кем-то сто лет тому назад, — пожалуй, что и к месту. Паша налил полный стакан, опрокинул — не для удовольствия, для удара по мозгам. Огонь разлился по жилам, ледяной спазм отошел, хмель немедленно придал сил.

— Хватит, — сказал он вслух и с силой, с остервенением шлепнул рамку лицом вниз.

Сделано. Отогнал призрак, но ненадолго. На обороте фоторамки было выведено его собственным почерком: «ПОСТАВЬ КАК БЫЛО».

Когда он это написал — не помнил. Медленно, будто против воли, он потянулся к фото, позволил ему снова встать на место — а как иначе? Оно здесь царит, все ради него.

Паша стащил брюки, свитер, бросил все на стол и сам рухнул на раскладушку, провалился в сон, черный и безвоздушный, с благодарностью, как в небытие. Но не судьба.

Глава 3

Стук. Стук. Стук.

Сначала это было просто ощущение — навязчивый внутренний ритм, выбивающийся из общего фона. Тахикардия? Но стук учащался, становился громче, назойливее. Нет, это не внутри, это снаружи. Не сердце это, а шаги.

Кто-то поднимался в его мезонин.

Паша ворочался, пытаясь глубже уйти в сон, убежать от звука: «Спи. Этого нет, не существует», но шаги никуда не девались, и ступени скрипели все ближе. Он зажмурился под веками, стиснул зубы: «Истерия. Не позволю. Я врач. Я…»

Оно было уже за дверью. Она тихо скрипнула, отворяясь. Зажмурившись, он слышал тихое прерывистое дыхание. Кто-то навис над ним. Что-то холодное упало на щеку — Паша не выдержал, подскочил на раскладушке, заорал от ненависти:

— Что?! Что теперь?

— П-павел И-онович, — заикаясь, пролепетала Светка. Это она маячила перед ним, немочь бледная в пионерском галстуке, теребя конец косы.

— Что тебе? — повторил Серебровский и, спохватившись, завернулся в одеяло. — Панночка померла?

Слабоумная перепугалась:

— Ч-что?!

— Небо упало на землю? Жить стало лучше?!

— Я, Пал Ионыч, ничего…

— Раз ничего, то Что! Вам! Надо-то?!

Она набрала полную грудь воздуха и заблажила:

— Я не могу! Я тоже хочу стать доктором! Прямо как вы!

Затряслись уже не только руки, всего колотило от ярости и брезгливости. Накатывали волны страха — давнего, похороненного, зацементированного. «Это что, снова? Опять?! Где ж я так нагрешил…» Паша взял себя в руки, заговорил без гнева и воплей, своим обычным тоном:

— Тэк-с, диагноз вижу. Будем купировать острое состояние.

Дотянувшись до стола (славно, что кабинет маленький), он забрал с него свое барахло, прикрываясь одеялом, привел себя в порядочный вид. Уже застегиваясь, он продолжал спокойным, доброжелательным голосом врача:

— Я прошу вас явиться в медпункт завтра с утра, скажем, около одиннадцати. После утренних процедур.

— Я приду, приду! — заблажила она, ломая пальцы, глядя с глупым обожанием. — Обязательно приду! А зачем?

— А затем… — Он демонстративно распахнул дверь и добавил коротко: — На выход. — В ответ на недоумевающий, растерянный взгляд объяснил: — Вы не можете не понимать, что все это глупости. Ночью такие разговоры не ведутся. Хотите стать доктором — извольте являться на работу выспавшейся и бодрой. Учитесь работать с пациентами. Если же вы не хотите спокойно работать, завтра с утра — с чемоданом на выход, и домой.

Но эта ненормальная к голосу разума прислушиваться отказалась, то ли наигрывала, то ли свихнулась всерьез:

— Прогоните