не боюсь ее, а она просит кого-то позвать Милалику. Какое красивое, певучее имя, не то что у меня… И тут я понимаю, что не хочу быть Ххарой, хочу не шипящее, злое имя, а мурлыкающее такое, потому что я же к маме пришла! В волшебную страну!

— Здравствуй, маленькая… — увидев мамочкино лицо, я взвизгиваю от счастья, разбудив Талиту.

Но она не пугается, только прижимается ко мне сильнее, и все. А я тянусь свободной рукой к мамочке. Мама обнимает меня и Талиту, поглаживая обеих, отчего становится очень спокойно. На маме совсем не то платье, которое недавно было, — оно бело-зеленое с блестками, очень красивое. И мамочка очень красивая и улыбчивая сегодня. Мне кажется, что она вся светится, как в легендах.

— Мамочка, я встать не могу… — тихо говорю я ей, думая заплакать от своего состояния, но она так тепло улыбается, что мне не хочется плакать.

— Это потому, что тебя травили и ты многое пережила, маленькая, — очень ласково произносит мама. — Тебя подлечат, ты немножко полежишь, а потом будешь бегать и прыгать, как де… котятам положено.

— Мамочка, а можно ты мне дашь другое имя? — спрашиваю ее я. — Не хочу быть Ххарой!

— Не хочешь… — задумывается самое лучшее существо в мире.

— Так бывает, Мила, — отзывается голос первой самки. — Она отрицает свою сущность, свой мир, поэтому имеет смысл.

— Ну раз она получается первой доченькой… — мамочка начинает улыбаться так, как будто что-то задумала. — То будет в честь бабушки — Аленушкой. Нравится? — спрашивает она меня.

Ой, какое красивое имя, певучее такое, Аленушка… Просто мурлыкательное имя, конечно, оно мне очень нравится, просто очень-очень! А мамочка говорит, что мы сейчас разговариваем через переводчик, поэтому мне нужно будет выучить мамочкин язык. Я согласна! Это же мама! Я для нее на все-все согласна! Об этом я и рассказываю гладящей меня маме, а она говорит, что посидит со мной, чтобы мне не было страшно.

— А что теперь будет, мамочка? — спрашиваю я.

— Много хлебушка и молочка, — улыбается она, а потом спрашивает другую самку: — Варь, молоко ей уже можно?

— Даже нужно, — откликается та, и я по голосу слышу ее улыбку.

— Потом будет школа у моего котенка, — гладит меня мама. — И вся счастливая жизнь. Никто в школе обижать не будет, — вспоминает она мои рассказы.

А я просто впадаю в ступор, потому что не понимаю, как это — когда никто не обижает. Но тут мне приносят какую-то очень большую чашку, а там что-то белое, незнакомое. Я точно знаю, что никогда такой жидкости не видела, она белая, а еще как вода и колышется так.

— Что это? — удивляюсь я.

— Это молоко, маленькая, — ласково отвечает мне мамочка. — Ты же пила его уже?

— Нет, мама, — качаю я головой. — Молоко было синеватое такое и тягучее, чтобы его лакать можно было.

— Интересно, — мама явно задумывается. — Но ты попробуй вот это попить.

Я отпиваю из чашки, почувствовав необыкновенный вкус. Оно не сладкое, как молоко с корабля, но какое-то очень чудесное. Мамочка гладит меня по голове, помогая попить и очень молчаливой Талите. Моя малышка глотает молоко, хотя ей явно трудно, а почему, я не понимаю. Но, кажется, понимает самка, которую называют лекарем. Она забирает чашку у Талиты, а потом дает ей бутылочку с желтым наконечником, с которым малышка как-то очень просто справляется.

— На вид года три, разговаривает, но при этом нет навыков, — произносит мамочка, с интересом глядя на то, как справляется малышка.

— Будем разбираться, — отвечает ей самка, которая лекарь.

Я понимаю, что с моей маленькой что-то не очень хорошо, но я верю мамочке, а так как тут волшебная страна, то все точно будет хорошо. Ну я очень в это верю. Поэтому я послушно выпиваю молочко, которое мне кажется очень волшебным, потому что мама мне его дала, а затем как-то неожиданно засыпаю, снова оказавшись в маминых руках. Только вокруг меня много других существ, среди которых я вижу фелис и сильно пугаюсь. Я очень сильно боюсь, что вон та фелис отнимет мамочку у меня, поэтому прячусь в ее одежде, желая стать еще меньше.

— Это не фелис, — говорит мне мама, обнимая. — Это совсем другой народ, хоть и похожий на вас.

Я не могу не верить мамочке, поэтому перестаю дрожать и медленно поворачиваюсь. Похожая на меня самка выглядит действительно иначе, а еще она говорит, что я совсем малышка и что мне больше ничего плохого не сделает. Она даже тянется вылизать, но я прошу не делать этого, потому что у меня мамочка есть. Она не умеет вылизывать, зато гладит очень ласково, и поэтому меня нельзя больше никому вылизывать. Мамочка не понимает, что я говорю, но вот та самка — у нее такие удивленные глаза становятся… Она кланяется мамочке и что-то говорит ей. Я не очень понимаю, что именно, но мне и неважно. Я отныне с мамой, и нам ничего не угрожает, потому что так мама сказала.

— Ну теперь-то мы можем перейти к занятиям? — интересуется какой-то самец.

— Мамочка, а он страшный? — интересуюсь я.

— Нет, Аленушка, Ригер не страшный, — вздыхает мама, прижимая покрепче меня к себе. — Он хороший, не надо его бояться.

— Наверное, можем, — отвечает этому Ригеру «папа».

Я начинаю понимать, что такое «папа», и принимать его, а он меня гладит и держит на ручках, еще рассказывая мне, что я его, папина, значит. Это меня почему-то успокаивает, отчего я совсем не пугаюсь самцов вокруг меня. А мутантов я давно не боюсь, я только фелис боюсь, но мамочка говорит, что это пройдет, и я ей верю, потому что это мама.

Милалика

Поглаживая новопоименованную Аленку, я внимательно наблюдаю и за малышкой Талитой. Ногами она шевелит, но будто сдерживает их шевеление, а это очень странно, на мой взгляд. Стоит дочке уснуть, я припираю Варю к стене. Мысль о том, что мне еще с мамой объясняться, вообще не возникает, сейчас мне важно узнать, что происходит.

— Варя, Ххара… в смысле Аленка, визуально еще младше стала, как так? — интересуюсь я у подруги.

— Ты не поверишь, — качает она головой, оглядываясь на мужа, негромко беседующего о чем-то с моим. — Я бы не поверила.

— А все же? — спрашиваю я.

— Она действительно становится моложе, — сообщает мне Варенька. — Я уже и Евлампия подключила, но девочка-котенок молодеет с каждым часом, и мы не можем понять, в чем дело.

— Ягу звать надо, — понимаю я. — Что у нее с шеей?

— Очень похоже на то, что голову отрезали, — отвечает