— Тебе она была очень нужна, — отвечает мне папа, погладив между ушек.

Мне очень приятно, когда меня так гладят, но только мамочка и папочка, потому что никому больше нельзя, я их котенок, и мне больше никто не нужен. Я перелезаю к мамочке на колени, потому что мне надо погладиться. Папа так говорит, когда я прошу, чтобы погладили. Ну не словами прошу, а просто показываю, но мама понимает сразу, начиная меня гладить, а я даже поурчать могу. Не сейчас, конечно, потому что урок, но могу, я проверяла! А урчать могут только те, у кого все хорошо, я помню.

Так проходит урок, а мамочка перед самым просыпанием говорит мне не пугаться, потому что я стала такой же, как во сне, и это меня очень радует, потому что мне так комфортнее. Я так мамочке и говорю, что это здорово, а Талита теперь мамочкина будет, наверное, раз мы почти одинаковые по возрасту. Или нет? Я не знаю, но мама говорит, чтобы я об этом не думала, и я послушно не думаю. Я же послушная девочка?

Я просыпаюсь, сразу же обнаружив, что мамочка не ошиблась — я действительно маленькая уже, и это очень здорово, потому что меня такую никто не обидит — мамочка и папочка меня защитят. Я вовсе не думаю, почему я такая стала, а Талита только улыбается мне и ничего не говорит, поэтому я лезу обниматься.

— Ага! — улыбается мамочка, входя в комнату. — Вот где мои малышки!

— Мама! Мамочка! — тянусь я к ней. — А что сейчас будет?

— Сейчас мы будем помогать Талите, — говорит наша мама. — А то она боится ножками шевелить.

— Ой! — я прижимаю к себе свою младшую… ну, наверное, сестренку, получается. — Ты не бойся, — говорю я ей. — Тебя кушать никто не будет!

— Страшно… — отвечает мне Талита, прижимаясь посильнее.

А потом нас уносят в бассейн. Это такая ванная, только очень большая, в ней много теплой воды специально для нас двоих и для мамочки с папочкой. Они что-то придумали для того, чтобы Талита ножками шевелила. Я думаю, что все будет хорошо, потому что мамочка обо всем точно подумала и просто так ничего не делает. А еще мама говорит, что незачем нам в больнице лежать, а та самка, которая тетя Варя, кивает, потому что дома нам будет лучше.

После бассейна мы кушаем, а потом меня и Талиту в красивые платьица одевают, и даже белье находится на таких малышей, как мы. Странно, но трусики очень удивляют Талиту, это, наверное, что-то значит, но я не знаю что. Мамочка кивает, а потом берет младшую на руки, а меня папа берет, потому что ему так хочется, а я не против, даже очень не против. Поэтому мы прощаемся со всеми и идем в сторону одной странной повозки, на древний мобиль похожей. Она нас домой отвезет.

— Заодно и с бабушкой познакомитесь, — папочка хихикает, а почему я не знаю.

— А что такое «бабушка»? — спрашиваю я, потому что слово незнакомое, а та штука, которая переводит, не перевела его. Наверное, в языке фелис такого слова нет?

— Это мама мамы, — объясняет мне мама, поглаживая по голове. — Вообще-то, странно, Сережа, по идее они должны до внуков доживать…

— Может, вся цивилизация… — пожимает он плечами в ответ.

Я не знаю, что имеет в виду папа, но мне намного интереснее смотреть в окно, потому что там все яркое, никогда мной не виданное. А если оно мной не виданное, тогда бояться же нужно? Или не нужно?

— Мама, а почему я не боюсь? — спрашиваю я маму, повернувшись к ней.

— А чего ты должна бояться? — интересуется она в ответ.

— Ну я же только ночью один раз на поверхности была, — пытаюсь я объяснить. — Наверное, должно же быть страшно, когда все такое красивое?

— Ну ты сама ответила на свой вопрос, — улыбается мамочка. — Это красиво, а то, что красиво, страшно быть не может.

Я задумываюсь над этой мыслью, а папочка спрашивает мамочку, сколько мне лет. Она говорит, что тетя Варя еще точно не определила, но так как я еще маленькая, то пока неважно. Папа соглашается, что неважно, потому что я еще что-то успею. А еще мамочка говорит, что у меня какой-то ведовской дар, потому что так какая-то Яга сказала, но, что это такое, я не знаю, поэтому и не думаю.

Мне почему-то совсем неважно, что будет, потому что папа дает мне что-то красное на палочке. Оказывается, это «петушок», его можно лизать. Я пробую полизать и как будто выключаюсь, потому что этот «петушок» — он очень сладкий, и такого я точно никогда не пробовала. Теперь меня только он интересует. Рядом со мной тем же самым занимается и Талита.

— Надо было раньше догадаться, — смеется мама. — Ой, что нам мама скажет…

— Все хорошо будет, — уверенно отвечает папа.

Интересно, а почему я уже уверена в том, что папа хороший, ведь он самец! Пытаюсь испугаться и не могу, мне просто хорошо и спокойно. Наверное, не надо задумываться об этом, вон какой петушок вкусный! Сладкий-сладкий такой, прямо очень! И мне совсем не хочется ни пугаться, ни думать… Наверное, потому что я маленькая, мне думать не хочется. Фелис, корабль и ставшая косточками Великая кажутся мне сейчас просто плохим сном, как будто их никогда не было, зато были мамочка и папочка. Сейчас я еще и бабушку увижу! А еще мне кажется, что Талита чуть-чуть изменилась, но я не понимаю как. Надо будет, наверное, мамочку спросить.

То, в чем мы едем, называется «карета», а еще мне кажется, что мы по кругу едем, потому что вот тот домик я уже видела, но спрашивать я не буду, потому что даже если и по кругу, то так правильно, потому что мамочка ошибаться не может, а раз она сидит спокойно, значит, все правильно.

Милалика

Девушка народа Фелит склоняется перед нами с Сережей, вгоняя меня почти в ступор, но затем она начинает объяснять. Оказывается, наша малышка объяснила этой девушке, что у нее есть семья, что для кошек дело не всегда обычное, но вот именно в нашем случае… В общем, в их легендах это считается чем-то запредельно необычным, поэтому нам выразили уважение. Я же обращаюсь к этой самой девушке, чтобы рассказать, что именно мы нашли.

— Яга говорит, что ребенка изменили, то есть заставили становиться взрослее, чем она была на самом деле, — объясняю я фелит. — Но, во-первых,