спиной, заставил меня вздрогнуть от неожиданности: — А я вас ищу, ищу, видимо, улицу перепутала и не к тому дому вышла.

Я обернулся — ну кто бы сомневался? Давешняя вдова, обряженная в обтягивающие стройные ноги светло-голубые джинсы и почти прозрачную блузку, стояла от меня в паре метров, держа на весу какой-то пакет.

— И зачем вы меня искали? — откровенно затупил я.

— Вот блинчиков, мясом фаршированным, вам занесла, решила вас побаловать, а то живете один, как сыч, всухомятку питаетесь…

— Так, стоп! — я поднял ладонь, прерывая ее панегирик: — Вы меня «кинули» на деньги и лишь вмешательство милиции дает мне какую-то надежду, что вы мне их вернете. Соответственно, мы с вами совсем не друзья, а наоборот. Так к чему ваши блины, или что вы там держите в пакете?

— Павел Николаевич, я хотела перед вами извиниться… — вдова покаянно склонила голову: — Это все Антон, мой двоюродный брат. Сказал, что ему надо денег на операцию, а вы меня с ценой на машину обманули, и вас надо наказать. Я бы вам машину вернула, но Антону меня ее угнал и куда-то дел. Я правда-правда, очень перед вами извиняюсь и хотела бы хоть так загладить свою вину. Возьмите пожалуйста. — на мои колени упал пакет с чем-то тяжёлым внутри, а вдова пошла прочь, соблазнительно покачивая бедрами… Да кого я обманываю? Эта чертова тетка бесстыдно и откровенно крутила своей выпуклой жопой, на которую я, и мне не стыдно в этом признаться, смотрел в зверским вожделением, потому как для «этого дела» мой организм вполне восстановился, а вот проверить его работоспособность было давно уже не с кем. И сегодняшняя капитанша, из отдела по работе с личным составом была вполне ничего, с такими милыми круглыми коленками…

Пока я пялился на эти прелести (на у что, вдове было за тридцать, но точно не больше сорока), эта змея успела скрыться за воротами дачного общества, оставив меня с пакетом на коленях, из которого бил просто восхитительный запах. В пакете обнаружилась кастрюля, перемотанная полотенцем…

Наверное, нас неправильно воспитывали, вдалбливая в голову про «сто двадцать пять блокадных грамм, с огнем и пеплом пополам», но выбросить в кусты кастрюлю с одуряюще пахнущим печевом было выше моих сил. И я покатился домой.

Если бы кто-то видел, как жалобно смотрели на меня собаки, когда я отпихивал их наглые морды подальше от пакета с блинами, но я себя преодолел и сумел заставить дойти до забора, граничащего с участком Асии Федоровны, кляня сам себя за жадность. Про Асию Федоровну я плохого сказать ничего не могу, но у нее есть домашний любимец, скандальная болонка по клички Пух. Или недоразумение в виде кобелей болонок положено звать болонами? В общем, это заросшее, свалявшейся в колтуны шерстью, кривоногое существо обладало скверным характером и визгливым стилем лая. Знаете, есть такой солидный лай — один раз гавкнул и всем все стало понятно. А у мелкого Пуха лай походил на визг циркулярной пилы, и если он начинал лаять, то остановить его было практически невозможно. Я засекал по часам — иногда это маленькое чудовище лаяло — визжало, без остановки, больше часа, без всякого ущерба для его организма. В общем, я люблю собак, но Пуха я не люблю и, преодолев свои убеждения, был готов пожертвовать им ради научного эксперимента и выяснения истины.

Потенциально отравленный блин с обжаренным фаршем эта грязно белая сволочь всосала в себя со скоростью промышленного пылесоса, и вместо того, чтобы упасть, изрыгая из себя клочья пены, этот гад принялся скакать вдоль забора и требовательно взвизгивать, вымогая у меня добавки.

Демон и Грета за моей спиной горестно взвыли, когда я протянул мелкой волосатой сволочи второй блин, который также быстро исчез в маленькой пасти Пуха. Мои питомцы искренне не понимали, что я старался исключительно для них, пытаясь ускорить процесс отравления болона. Но эта ирония на собаку умирать не собирался, лишь активно царапал сетку забора, требуя еще и еще.

Через сорок минут, поняв, что болонка не собирается на свидание с Создателем, а напротив, весьма активно пытается попасть на нашу сторону забора, я принял решение и разделил содержимое кастрюли между своими питомцами. Ну не мог я есть это… из рук этой змеи. Под дружное чавканье псов, пожирающих содержимое кастрюли, я мелко порезал злой, до слез лук и принялся обжаривать его на чугунной сковороде, одновременно открыв банку с перловой кашей, которую, я в этом точно уверен, никто не отравил.

Город. Приемный покой Третьей городской больницы скорой медицинской помощи.

Фамилия наркомана, которого я отоварил костылем и сломал ногу, была Грибанов, а звали его Федором. Мне эту информацию за час собрал Виталий Самохин, здоровяк-участковый, с недавнего времени сидящий у меня на окладе, так что я знал в какое отделение мне идти и даже номер палаты.

На входе я кинул на стол спящему охраннику пачку сигарет, после чего поплелся в сторону лестницы, неуклюже переставляя костыли. Обычная картина в ночной больнице — хромоногий пациент с перевязанной головой, то ли участник жесткого ДТП, то ли жертва домашнего насилия, выходил на свежий воздух по своим делам, а вернувшись, честно рассчитался с охранником. Чтобы не было лишних вопросов — «Куда пошел?», «Почему нарушаем режим?».

Палата, где лежал Федя Грибанов была рассчитана на четыре койки, три из которых были заняты, но ни один из пациентов на мою жертву не был похож.

Пришлось наводить справки у аборигенов.

— Мужик, куда ваш наркоман делся? — я растолкал парня, с вывешенной на системе растяжек, загипсованной ногой.

Тот долго лупал на меня бессмысленными, со сна, глазами, прежде чем понял, что я от него хочу.

— Да, заи… л твой «торчок». Все воет и воет, не переставая. Мы мужиков попросили, они его койку в коридор перетащили. — парень сердито накрыл свое лицо одеялом, показывая, что разговор со мной закончен.

В спящем отделении присутствовали два источника звука. С одной стороны коридора, в ординаторской, ритмично стонала женщина, с учетом отсутствия медицинского работника на сестринском посту я примерно представлял, что там происходит. Внезапно перед внутренним взором возникла вихляющая задница давешней вдовицы — отравительницы, Елены Всеволдовны Маркиной, и я, обозлившись пошел в сторону второго источника стонов.

Федя Грибанов лежал на перекошенной ржавой койке в каком-то закутке, возле пожарной лестницы и ему было очень и очень плохо. Видимо у заслуженного наркоши сейчас шла натуральная ломка. Он отекал холодным потом, все его тело сотрясалось от