как пятна «верескового меда» исчезают на глазах. И тогда на меня с необычайной ясностью и остротой нахлынули воспоминания о том, что произошло в Аюшкином логу. Воспоминания были настолько отчетливыми и всеохватывающими, что я уронил пузырек, но и не подумал за ним наклоняться. Стоял и широко открытыми глазами смотрел на свое отражение в зеркале. Я вдруг с ошеломляющей ясностью понял, что всю оставшуюся жизнь эти воспоминания будут бередить душу вселенской тоской. Не только смерть бывает скоропостижной.

Ни черта себе на праздник съездил...

Глава седьмая

За ужином Кузьминична суетилась вокруг меня, как возле больного. То сметаны добавит, то тарелки поменяет, то пироги ближе подвинет, разве что с ложечки не кормила.

— Кушайте, Сергий свет Владимирович, — приговаривала она, подсовывая очередной лакомый кусочек. В глазах у нее светилось понимание и участие. — Кушайте, сил набирайтесь...

Я сидел равнодушный и безучастный ко всему и ел чисто машинально. Растительное мясо, трансгенную картошку, пресловутую бздыню, но вкуса не ощущал. На десерт вместе с бздыней были пироги с черникой, но и к ним я отнесся равнодушно, хотя сознание рефлекторно отметило, что Лия оказалась права — не успела бы Кузьминична напечь пирогов с собранной нами черникой. На душе было пусто и грустно, и было непонятно — а что дальше? Неужели это то самое чувство, на которое намекала Ля-Ля? Что за анахронизм (в этом я был солидарен с птеродактилем Ксенофонтом), какая к черту любовь, обычный инстинкт продолжения рода. Но чисто физиологическое определение моего состояния нисколько не утешало.

Кузьминична убрала со стола и тихонько ретировалась. Наверняка поспешила к Дурдычихе поделиться новостью. Бедные мои косточки, как их сейчас перемоют! Добела.

Я продолжал безучастно сидеть за столом, уставившись перед собой в никуда. Постепенно село солнце, на небе высыпали звезды, в беседке у гостиницы завели граммофон, и по деревне, усиленные ночным прохладным воздухом, понеслись залихватские песни, восхваляющие чайное застолье.

По небосводу скатилась звезда, затем вторая, а потом метеоры начали чертить небо один за другим. Леониды, вспомнил я название метеоритного потока, пересекающего земную орбиту в августе.

Над входом в гостиницу горел мощный фонарь, свет от него отсвечивал на решетчатых фермах возведенных аттракционов, и неработающий галактический Луна-парк в ночи был похож на многослойную сеть гигантской серебристой паутины. Словно привлеченные ее блеском, как мухи на мед, на праздник наконец-то начали прибывать гости. По двое, по трое, но чаще по одному, они выходили из-за гостиницы, здоровались с продолжающими вечное чаепитие дедом Дормидонтом и бабой Дормидонтовной и скрывались в гостинице. Странно, но света фар спускающихся с косогора машин, я не видел, да и места для транспорта за гостиницей уже не осталось. Как же они прибывали? Впрочем, воспринимал я эту несуразицу с тем же безразличием, как и внешний вид гостей. А посмотреть было на что, хотя с такого расстояния разглядеть в деталях костюмы гостей было затруднительно. Ожидал я, что День Пришельца будет костюмированным балом-маскарадом, но чтобы ни один гость не появился в человеческом обличье — это уже чересчур. Здесь были и насекомоподобные пришельцы, и медузообразные, и звероящеры, но в основном черт знает на кого похожие. Фиолетово-зеленые, оранжево-черные, в разноцветную полоску, в крапинку; с рожками, с хвостами, в чешуе, с глазами на стебельках; голые, в бальных платьях, в униформе и в скафандрах. Вблизи, наверное, были видны швы маскарадных костюмов, но издалека пришельцы выглядели настоящими.

«Паноптикум уродов», — зло подумал я. Под масками и карнавальными костюмами скрывались обыкновенные люди без внешних изъянов, но я испытывал к ним антипатию. Обидно было за Лию.

Я отвернулся от гостиницы и снова посмотрел на небо. Один за другим небосвод продолжали расчерчивать метеоры. Красиво... Будто салют в честь Дня Пришельца.

Вдоль штакетника в сторону Луна-парка неторопливо, по-хозяйски, протрусил Барбос. Он покосился на меня четырьмя глазами, но пренебрежительно прыскать носом не стал. Словно знал о моем состоянии и сочувствовал.

В коттедже напротив свет не горел, и это было странно. Василий давно должен был проспаться и в естественном желании похмелиться направиться к пришлецам. Или он уже в гостинице? Скорее всего... Доброхоты опохмелить аборигена там всегда найдутся.

В коттедже, возле которого утром на штакетнике сидела Ля-Ля, хлопнула входная дверь, и на темном крыльце показались огоньки, будто кто-то вышел покурить. Причем не один, а целой компанией. Три огонька, как и положено, были красноватыми, а два — голубоватыми. Травку они там курят, что ли? Никогда не видел, каким цветом тлеет марихуана, но вряд ли голубым. Хотя если накуриться, то огоньки могут тлеть и зелеными собаками. В том числе и двухголовыми. А также трехголовыми, четырехголовыми и так далее.

Перемигиваясь, как при затяжках сигаретами, огоньки тесной гурьбой продефилировали к калитке, выплыли на улицу и медленно двинулись к гостинице. Шагов не было слышно, силуэтов не было видно. Они подплыли ближе, и тогда я увидел, что никакие это не огоньки сигарет, а светящиеся глаза, блуждающие в потемках. Три красных располагались косым треугольником, а немного в стороне — два голубых друг над другом.

— Сидит... — глухо пробурчал чей-то голос, и красные глаза мигнули. — Один, в потемках... И чего, спрашивается, сидит?

— За метеорами наблюдает... — мигнули голубые глаза.

— Он что, вправду думает, что это метеоры? — пыхнули удивлением красные глаза.

— Он думает, что это салют в честь Дня Пришлеца, — заискрились бенгальским смехом голубые глаза.

Они остановились за штакетником и принялись, помигивая, пялиться на меня. У красных глаз зрачки были узкими вертикальными клинышками, а у голубых — квадратными. И те и другие то сокращались, то расширялись, дергаясь, как диафрагма в объективе фотоаппарата. Тел я по-прежнему не видел.

— Молчит... — пробурчали красные глаза. — И чего, спрашивается, молчит?

— Не может понять, где наши ноги, — ответили голубые глаза. — Думает, мы ему мерещимся.

— Ну и дурак, — резюмировали красные глаза. — Пока он здесь сидит, молчит и надеется, что мы мерещимся, в четыреста двенадцатом номере уже наливают.

— Тебе бы только глаза залить, — скорбно притухли голубые глаза. — Лишь бы чем.

— А тебе?

— А мне не все равно чем. В четыреста двенадцатом паленую водку разливают.

— Это правда, — согласились красные глаза, помигали, подумали. — Тогда пойдем в четыреста восьмой, там сейчас коньяк будут разливать.

— Мне бы серной кислоты... — мечтательно закатились голубые глаза.

— Серной кислоты? — Красные глаза нахмурились, помолчали. — Насчет серной кислоты это в двести второй. Но там жмот обосновался, ни за что не нальет.

— За царскую водку нальет, — убежденно ответили голубые глаза.

— А где ты царской водки найдешь?

— В двести