— Теперь понимаю, каким образом летающие тарелки совершают немыслимые ускорения, а затем исчезают из поля зрения...

— Вот видите, — улыбнулся Карла, — все так же просто, как неевклидова геометрия.

— Ну, да! — возмутился я. — Неевклидову геометрию понимают разве что несколько десятков математиков...

— Глупость какая! — рассмеялся он. — Суть неевклидовой геометрии может понять даже школьник. Это геометрия двумерных пространств, искаженных в трехмерном мире.

— Опять школьник? — покачал я головой. — А для меня что-то заумно...

Карла снисходительно улыбнулся.

— Иначе, геометрия «неправильных» — выпуклых, вогнутых, выпукло-вогнутых и тому подобных — поверхностей трехмерных тел, — сказал он. — Простейшим примером такого двумерного пространства является поверхность шара, то есть плоскость, искаженная в трехмерном пространстве. Если посмотреть на глобус, то на нем прекрасно видно, что меридианы, являясь окружностями в трехмерном мире, в то же время относительно поверхности Земли — прямые линии. То есть те самые ПРЯМЫЕ, которые на экваторе ПАРАЛЛЕЛЬНЫ, а на полюсах ПЕРЕСЕКАЮТСЯ!

Рот у меня приоткрылся от изумления.

— И... и это все?

— Все. Вам понятно?

— Понятно...

Я закрыл рот. Действительно, такое даже школьник поймет. Как и сверхсветовую скорость.

— Рад за вас, что кое-что начинаете понимать, — кивнул Карла. — Шире надо мыслить, шире!

— Как вы? — натянуто поинтересовался я. Не переношу менторских нравоучений.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Карла.

— Может быть, когда-нибудь я буду думать так, как вы думаете, но пока я думаю так, как я думаю, — отрезал я.

Карла внимательно посмотрел на меня и неожиданно рассмеялся.

— Вообще-то я был против, чтобы вам посылали приглашение, но теперь вижу — вы нам подходите.

— Кому это — вам? — глухо спросил я. Не все, но кое-что заявление Карлы поясняло. Напрасно я отдавал свое удостоверение шефу — здесь обо мне знали чуть ли не всю подноготную. И Пояркова опасаться нечего, никого из его группы в Бубякино не предвидится.

— Со временем узнаете... — продолжая улыбаться, проговорил Карла, но у меня от его улыбки мурашки пробежали по коже. Ничего страшного в улыбке не было, наоборот, она была доброй, располагающей. Другое ошеломило — оказывается, кто-то имел на меня какие-то виды. Ничего себе — погулять на праздник съездил...

Карла внезапно перестал улыбаться и наклонил голову, будто прислушиваясь к вшитому в воротник клетчатого пиджака динамику.

— М-да... — расстроился он. — Опять приходится прерывать разговор. Вызывают.

— В двести второй номер? — хорохорясь, не преминул уколоть я. По моим сведениям, сейчас в этом номере распивали серную кислоту.

— Нет, — покачал головой Карла, вставая из-за стола. — В восемьсот шестьдесят седьмой. — Ни тени улыбки не было на его лице. — Всего вам доброго, — пожелал он, приподнял на прощание шляпу, развернулся и, сильно косолапя, зашагал к калитке.

На мгновение я онемел, и понимание, что кто-то пытается меня использовать в непонятных целях, отошло на второй план. Восемьсот шестьдесят седьмой нумер, насколько помню со слов Дормидонтовны, был забронирован за Лией.

— Карла Карлович!.. — окликнул я в спонтанном порыве.

— Да? — обернулся он у калитки.

«А мне с вами можно?» — хотелось спросить, но гортань пережало, и я не мог вымолвить ни слова. Я с натугой сглотнул, гортань отпустило, но спросил вовсе не то, что хотел.

— Насчет сверхсветовых скоростей... — промямлил я, сам не зная, почему задаю именно этот вопрос. Все равно как если бы спросил, смальцем или дегтем смазывает он свои сапоги. То есть ботинки.

— Спрашивайте. — Карла Карлович был сама любезность.

— Если скорость квантового зайчика так легко просчитывается, то почему этот эффект называется казусом?

— Потому, Сергей Владимирович, что это скорость не движения материальных частиц, а перемещения отражений.

Я машинально покивал, хотя ничего не понял. Какая-то тарабарщина... Чем движение отличается от перемещения? Да и не интересовала меня никакая скорость: ни световая, ни гиперсветовая. В равной степени, как и чем он смазывает свои ботинки и смазывает ли. Интересовало только, зачем его вызывают в восемьсот шестьдесят седьмой номер гостиницы.

Карла внимательно посмотрел мне в глаза, вздохнул.

— Вы сегодня устали, Сергей Владимирович, — проговорил он тихим размеренным голосом. — Столько событий произошло... А завтра предстоит не менее напряженный день. Советую хорошенько выспаться. — Он снова приподнял шляпу. — Спокойной ночи.

Карла развернулся, открыл калитку и утиной походкой, вперевалку, зашагал к гостинице.

— И вам спокойной ночи... — пробормотал я. Веки внезапно налились свинцом, и я почувствовал, что хочу спать. Настолько сильно, что язык едва ворочался. Гипнотизер он, что ли?

Глава восьмая

Разбудило меня пение петуха. Не открывая глаз, я сладко потянулся. Конкретно сон ничем не запомнился, но после него осталось ощущение чего-то светлого, радужного, и настроение было прекрасным. Сегодня выходной, можно понежиться в постели, забыть на время о шефе, о диссертации, об Алатойском диве... Полежу немного, затем встану и позвоню Мишке. Сходим на пляж, попьем пива в летнем кафе, а там...

Петух снова прокукарекал, причем так громко, будто находился у меня на лоджии.

— Цып-цып... — сказал кто-то неподалеку, и я недоуменно открыл глаза.

Я лежал на кровати в незнакомой комнате, белые занавески на окнах колыхались от утреннего ветерка, и чей-то знакомый голос со двора приговаривал:

— Клюйте, клюйте, нескоро еще кукурузки удастся отведать...

Голос сопровождался дробным стуком по земле отнюдь не цыплячьих клювов.

Я вспомнил, где нахожусь, узнал голос Кузьминичны, вспомнил вчерашнюю фантасмагорию в деревне Бубякино, вспомнил Лию... И радужное настроение сменилось меланхолией.

М-да... Выспался я хорошо, как и предрекал Карла, но что меня ждет сегодня?

Спустив ноги с кровати, я поискал глазами тапочки, вспомнил, что не доставал их из чемодана, махнул рукой и босиком прошлепал в ванную комнату. Пол здесь теплый, с подогревом. Докатилась-таки цивилизация и до российской глубинки. Точнее, до деревни Бубякино, так как в Мщерах признаков цивилизации по-прежнему не наблюдалось.

Почистив зубы, побрившись и приняв душ, я долго рассматривал себя в зеркале. Зеленоватый оттенок кожи не исчез, зато в свете ртутного лампиона, установленного в ванной комнате, пропала импозантность экзотического загара, и я был похож на ожившего покойника. Странно, вчера в этом же зеркале и при том же освещении я казался себе совсем другим... Сбылись мои опасения: синим, как местный картофель, я не стал, зато позеленел. Невеселая перспектива прожить в таком виде всю оставшуюся жизнь Я расстроился, но ничего уже изменить было нельзя. В конце концов, некоторым похуже в миру приходится... Перед глазами возник образ Лии, но не жалость к ней шевельнулась в сердце, а нечто теплое и нежное. Такое, чего я раньше никогда не испытывал, и это примирило меня с зеленоватым оттенком кожи.

Вернувшись в комнату, я