поняла, что это нормально, когда меняются интересы и люди взрослеют в разные стороны. — Юнда попятилась назад, не сводя глаз с монстров. — Поэтому, уж простите меня, но в гости больше я не приду. Выкусите курвы!

Юнда уже хотела снова бежать, но мир начал таять. Она взяла Алессара за руку. Мир вокруг сжался в точку, а потом разжался — и ребята уже стояли на улице, у подъезда Юнды. Рядом никого, кроме них двоих.

— Ты как? — спросил Алессар.

— Странно, — ответила Юнда. — Я будто… чище стала.

— Рассталась с тем, что боялась даже признать.

— А ты?

— Я поговорил с тем, что хотел бы навсегда забыть.

Она посмотрела на него.

— Почему ты не сказал мне про Настю?

— Я бы рассказал, просто подумать нужно было.

— Хорошо. — Она зевнула. — Пойдём? Я устала.

— Пойдём.

Они вошли в подъезд.

— Завтра я куплю настоящий пирог, — сказала Юнда.

— Зачем?

— В память о моих курвах.

— Ты поминаешь живых людей?

— А ты против?

Алессар улыбнулся.

— Вы, женщины, странные.

— А вам, мужчинам, лишь бы ляжку свою под столом дать потрогать.

Он не спорил, и надеялся, что сможет забыть этот мерзкий день.

Повар спрашивает повара

Серые стены, линолеум с потёртостями, очереди из студентов с подносами. Обычное место, где Юнда проводила каждый обед, обычно не замечая ни запахов, ни людей. Но сегодня они обедали с Алессаром. Парень сидел напротив и с таким наслаждением уплетал пирожки с печенью, что у неё начало сосать под ложечкой.

— Ты чего не ешь? — спросил он с набитым ртом.

— Не голодна, — соврала Юнда, отодвигая тарелку с нетронутым супом.

— А пирожок? — он кивнул на её порцию.

— Я ненавижу печень.

— Тогда зачем взяла?

— Потому что больше ничего не было.

— Были макароны.

— Я макароны вчера ела.

— Ну и что? Макароны — пища богов. Никогда не надоедают.

Она смотрела, как он жуёт, как прикрывает глаза от удовольствия, будто дегустатор на конкурсе шеф-поваров, как облизывает пальцы, когда крошки падают на стол, как улыбается сам себе, когда доедает уже третий пирожок. Внутри девушки поднималась тревога, ведь она не умела готовить. Ей девятнадцать, а она до сих пор боится подойти к плите.

Бабушка говорит: «Внуча, ты у меня умница, научишься всему замужем, не переживай». Мама молчит, но когда Юнда пробует что-то приготовить, она стоит рядом и дышит в спину, готовая в любой момент выхватить нож или перевернуть блин. В детстве Юнда любила помогать бабушке: они вместе лепили пельмени, катали тесто для пирожков, посыпали булочки сахарной пудрой. Но в одиннадцать лет Юнда случайно сильно порезала палец, когда чистила картошку. Крови было много, бабушка испугалась, мама пришла с работы уставшая и взорвалась криком: «Не подпускай её больше к ножам!»

С тех пор Юнду и не подпускали. А когда девочка подросла, оказалось, что уже поздно. Она не знала, сколько соли сыпать в суп, как понять, что мясо пропеклось, почему тесто прилипает к скалке. Её навыки застыли на уровне детсадовских — сварить макароны, разогреть замороженные котлеты. Всё остальное делала бабушка.

— Алессар, — сказала Юнда, когда он доедал четвёртый, Юндин пирожок. — Тебе важно, чтобы девушка готовила?

— Ну… — он задумался, вытирая рот салфеткой. — А что, есть варианты?

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он откинулся на спинку стула, посмотрел на неё. — Моя мама готовит так себе, но мы всё равно едим. Она же женщина, кто ещё готовить будет?

— А если бы твоя девушка не умела готовить? Это было бы проблемой?

— Ты про себя?

Юнда покраснела. Отвернулась к окну, за которым моросил мелкий осенний дождь.

— Нет, я просто спросила.

— Юнда, — Алессар наклонился вперёд, пытаясь поймать её взгляд. — Ты боишься, что я расстроюсь, если ты не сможешь накормить меня борщом? Серьёзно?

— Только не говори «не глупи».

— А что мне сказать?

— Не знаю. Что-нибудь утешительное.

Он помолчал, немного подумал, потом сказал:

— Я сам умею варить пельмени, картошку и макароны. Ещё я умею жарить яйца так, что желток не разбивается. Мать научила. Говорит, это главный навык мужчины.

— Ты не мужчина.

— Спасибо. Очень мило.

— Я имею в виду, мы оба ещё дети. Мы не должны уметь готовить.

— Твоя бабушка умела готовить в десять лет.

— Бабушка — другое. Она выросла в деревне.

— А ты выросла в городе с доставкой суши. В чём проблема?

Юнда сжала губы. Проблема была в том, что она чувствовала себя неполноценной. Все её подруги — даже те, фальшивые — умели готовить. Аринка пекла пироги. Настя делала идеальный кофе. А Юнда даже кофе варить не умела — покупала растворимый и заливала кипятком.

— Ты же любишь вкусно поесть, — сказала она.

— Люблю.

— А я не умею вкусно готовить.

— Так я и не прошу.

— Но когда-нибудь попросишь.

— Юнда, — Алессар взял её нервно сжатую на столе руку. Ладонь у него была тёплой, немного липкой от пирожкового жира. — Я люблю тебя не за готовку. Я вообще не знаю, за что, но точно не за борщ. И не за умение варить макароны.

— А дальше? Ты думал, как мы будем жить… Ну…

— Зачем вообще об этом думать сейчас? Придёт время, и, уверен, мы легко разберёмся с бытовыми вопросами. Юнда, ты же умная! Придумаем что-нибудь. — Он улыбнулся. — И мне очень нравится, как ты краснеешь, когда я говорю комплименты.

— Я не краснею.

— Краснеешь, как помидор.

Юнда выдернула руку, спрятала её под стол. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Но ещё больше — обнять его. Прямо здесь, в этой душной столовой, пахнущей варёной капустой и компотом из сухофруктов.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А ты пробовал готовить что-то сложное? Ну, кроме пельменей и яичницы?

— Однажды я пытался испечь печенье.

— И что?

— Сгорело вместе с противнем.

— С противнем?

— Ну, я забыл смазать маслом, да и выключить вовремя тоже. Противень почернел, мать ругалась неделю.

Юнда хихикнула. Потом засмеялась громче. Представила: Алессар на кухне, в своей дурацкой драной футболке, пытается замесить тесто. Мука летит во все стороны, яйца падают на пол, кошка лижет разбитую скорлупу.

— Что смешного? — спросил он.

— Ты. Ты — смешной.

— Я — очаровательный.

— Как же.

Она всё ещё смеялась, когда встала из-за стола, взяла поднос и понесла его к раздаточному окну. Алессар пошёл следом, сжимая в руке последний пирожок — про запас.

— Ты домой? — спросил он, когда они вышли в коридор.

— Да. У меня пара через два часа. Хочу вздремнуть.

— Я провожу.

— А у тебя пар нет?

— Прогул — тоже пара, только иного рода.

Она закатила глаза, но