пфальцского наглеца в Праге, но прежде собиралась на зимних квартирах вблизи города Ульм. Картезий записался добровольцем, так что появляться в части и уходить мог когда вздумается. Одно из трех рекомендательных писем, выданных ему принцем Оранским, было очень кстати адресовано одному ульмскому математику.

V. В Ульме и вокруг, и вокруг…

1

Весьма энергично и все же учтиво, крайне обеспокоенно и с галантными извинениями Манфред выскочил из своего блестящего красного (и из-за Нас преступного) «ферруччи», чтобы позаботиться об обеих дамах, у елово-зеленого спортивного автомобиля которых на переднем правом крыле виднелась глубокая вмятина от совершенно не пострадавшего бетонного столба подземного гаража. Мы быстро помогли выйти из машины пудельку с черными кудряшками, в смятении державшейся за лоб рукой, украшенной множеством колец, а затем больших объемов и свирепого вида серебристой блондинке. Манфред заверил, что виной всему только он, в этом нет никаких сомнений. Как дамы себя чувствуют? Позволено ли ему будет уведомить врача, может ли он быть еще как-нибудь полезен или сделать что-то, что их успокоит? Само собой, он возьмет на себя все расходы, связанные с аварией, об этом и волноваться не стоит.

После того как Манфред еще несколько раз, мягко касаясь разных периферийных частей тел пострадавших, удостоверился в том, что те физически в добром здравии, он предложил уладить вопросы возмещения ущерба без привлечения докучливой полиции: спортивный автомобиль, который, похоже, еще вполне пригоден к эксплуатации, он лично доставит в мастерскую и отремонтирует там за свой счет. На это время он однозначно и немедленно предоставляет в распоряжение дам свой сверкающий «ферруччи», а как им управлять, с удовольствием подробно объяснит во время небольшого практического занятия по вождению, как только они в его квартире, возможно за чашечкой чая, вместе успокоятся и еще раз все обсудят.

Лишь когда они (как и ожидалось, дамам, казалось, свойственно забавное легкомыслие) и правда сидели в living room Манфреда, все с чашечками чая Earl Grey, смеси китайского черного листового и белого «Пай Му Тана», к которому для полного совершенства Манфред находчиво предложил каплю свежевыжатого лимонного сока, пострадавшие в аварии, но уже очень весело настроенные соседки догадались представиться. Они назвались Майке и Зильке – в многозначительной, многослойной манере!

Майке. Меня зовут Майке.

Зильке. А также Изабель.

Майке. А она – Зильке.

Зильке. А также Марина.

Манфред (в тишине своего черепа находясь в диалоге с Нами). Пуделек с кудряшками равно Майке-Изабель, Серебристый Блонд равно Зильке-Марина.

Майке. Мы…

Зильке. Медицинские сестры!

Майке. Преподавательницы йоги?

Зильке. А еще поварихи.

Майке. И парикмахерши.

Зильке. Стюардессы.

Майке. Или хостессы.

Зильке. Метрессы!

Майке. Лакомые плюшки!

Зильке. Финтифлюшки!

Майке. Это еще что за профессия?

Зильке. Под пару к плюшкам, как официант к повару!

Все это, заявил Манфред, ему крайне необходимо. Как же теперь было – для поднятия градуса веселья – не предложить немного стрегацотти (Зильке: но только каплю! Майке: и еще одну, пожалуйста, во вторую емкость!), а Нам при всех этих двусмысленностях Майке-Зильке-Изабель-Марины как же было не вспомнить Элеонору Альбертину Шевиньяр де Шавиньи, в то время как дамы все более расслабленно оседали с бокальчиками в дизайнерских креслицах и, бросая многозначительные или по меньшей мере неоднозначные взгляды на изображенные Иеронимом забавы, радовались предстоящим урокам вождения «ферруччи»?

2

Веселое повреждение кузова елово-зеленого английского спортивного автомобиля (экипажа, который вполне подошел бы Аде, доведись ей прожить на сто двадцать лет дольше – возраст детства и юности для таких, как Мы) порядком взбудоражило Манфреда. Кажется, он не слишком осознавал, каким элегантным образом пришел к полюбовной сделке с обеими бойкими дамами. Долго согревая ключ от их машины в горсти так, словно закрепленную на ключе серебряную хищную кошку в ее вечном прыжке нужно было заключить в утешительные объятия, он, сидя за столом на кухне, погрузился в самые приятные и сокровенные воспоминания. Именно здесь и сейчас Мы открыли глазок под самым большим углом, расширили его до размеров окна и наконец заглянули – рискуя, что Манфред обернется и с ущербом для своего душевного здоровья уловит очертания Нашего истинного облика, – в столь тщательно запертый до сих пор архив его памяти, а именно в сейф под названием «Сабина».

Интересовали Нас, безусловно, не столько мелочи и детали, сколько общее впечатление от тех семи недель, которые Манфред до сих пор берег как зеницу ока души, не давая Нам доступа к ним. На третий год его учебы в прискорбно тщеславном университетишке родного города действительно случилось так, что Сабина, безнадежно обожествляемая в школьные годы и в студенчестве маячившая разве что далеко на горизонте, позвонила в дверь его старой берлоги и буквально упала в его объятия. Она пребывала в сильном смятении. Мягким осенним днем она куталась в теплое зимнее пальто. Под ним на ней было что-то вроде ночной рубашки, на босых ногах белые кроссовки с незавязанными шнурками. Ее роскошные, черные, как у пантеры, волосы казались свалявшимися и спутанными, как щетина хотя и почти новой, но долгое время придавленной чем-то тяжелым метлы. Когда она подняла мокрое от слез лицо, он испугался, увидев размазанную губную помаду и фиолетовый синяк под правым глазом.

Она сбежала, просила убежища, хотела покоя и защищенности, она нуждалась в ком-то, кому могла слепо доверять. И в голову ей пришел только Манфред, добрый старый школьный друг, единственный в классе, с кем тогда уже можно было вести интересные разговоры (это какие? Он не припоминал ни одного).

Последующие дни, похоже, представлялись Манфреду на редкость нереальными, ведь его мозг и сейчас не в состоянии определить, к чему их отнести – к сказке, мечте, абсурдной реальности или буйным фантазиям. Белоснежка ест бутерброд с джемом и плачет за шатким столом у него на кухне. Героиня грез его втиснутой за парту ученической души трясет строптивые плексигласовые стенки душевой кабины в его узкой ванной комнате и открывает их, окутанная паром, когда он уже почти готов подскочить ей на помощь, – сияющее создание с эбонитовыми волосами, усеянное крупными блестящими каплями, черное, белое и малиново-красное, черное, как пудель (маленькая собачка), поднимающее длинную ногу, словно Манфреду следует (и он хотел) поцеловать протянутую ему узкую стопу. Пузырь со льдом на синяк, чай (у него нет, а, стоп, на дне жестянки залежались два мумифицированных пакетика) для согрева души, пылающие уши Манфреда терпеливо принимают все, что студентка-театровед, театрально драматизирующая собственную персону и обстоятельства, рассказывает ему о двух своих любовниках и еще об одном, третьем, настоящем драматурге, восхитительно