вдруг стала излучать такую духовную энергию, демонстрировала столь острый и воинственный ум, что Мы практически не сомневались: это не какое-то естественное изменение, а результат технического процесса, переход, осуществленный в лучших традициях Внешнего министерства. Расставшись с мужем, в ком Мы прежде сидели в засаде из осторожности, графиня (и то, что внезапно оказалось в ней!) осталась наедине с Декартом, который должен был оберегать ее, как молодой пес – взрослую львицу. В ее карих глазах сверкали жажда деятельности и насмешка. Зря Мы позволили Рожье отправить ее на постоялый двор под опекой Нашего подопечного, которого самого сейчас, казалось, еще как стоило опекать. Если Мы не ошибались, в новом опасном взгляде Элеоноры Альбертины вспыхнул дух Ысстх! и, что бы это ни значило, выбора, похоже, не оставалось. Мы совершили переход, для человеков абсолютно невидимый, беззвучный, в профессиональном исполнении даже неощутимый, для Нас же это в буквальном смысле инфенестрация, молниеносно переносящая Нас в совершенно иную среду. (Ибо Декарт, возможно, и прав, определив, что здравый смысл – le bon sens – самая распространенная среди людей вещь, но даже если бы у всех человеков были плавники, все равно существовали бы золотые рыбки, щуки и акулы!)

Едва опустившись в высокое седло или на опасный треугольный плавник картезианского мозга, Мы ощутили, что Нас яростно дергают за руку. Элеонора Альбертина так стремилась оказаться подальше от мужа, что Наше подозрение переросло в уверенность. Она протиснулась прямо в толчею у фонтана, в дико ревущую и смеющуюся толпу, старавшуюся поймать во всевозможные сосуды бьющее из клюва орла и пастей львов вино, и вынудила Картезия попытаться, как и она сама, проделать это широко открытым ртом. (Было очень умно выбрать фонтан с белым.) Сарай, в котором жарился бык, только что развалился под натиском толпы. Графиня всерьез собиралась ринуться и в это опасное для жизни сражение, где вооруженные ножами, короткими вертелами и мясницкими топорами обжоры вырывали клочья из мертвого жареного животного. Лишь с огромным трудом Декарту (и Нам) удалось удержать ее от этого и убедить направиться к краю площади.

Им потребовалось время, чтобы в сутолоке пробиться к отелю. Из окон комнаты графини на четвертом этаже, которые выходили на праздничную площадь, можно было следить за дальнейшим ходом народных увеселений с безопасного расстояния. Благородные господа высокомерно-снисходительно бросали монеты в драчливую праздничную толпу, слипавшуюся перед копытами лошадей в дергающиеся комья. Элеонора Альбертина призвала молодого Декарта взглянуть на это вместе с ней – и теперь, когда его подвели так близко к ее кровати (у графа, очевидно, была своя комната), она сбросила плащ и повернулась к нему, прямо-таки распускаясь, расцветая и наливаясь под низвергшейся лавиной золотых волос.

Пока Картезий замер в восторге, не в состоянии найти достойный ответ на внезапно распахнувшуюся перед ним дверь (в земном понимании) рая, Мы быстро продумывали, как это истолковать и какие могут возникнуть опасности:

I. Ысстх! за это время оправилась (ожила) и проникла в Элеонору Альбертину, чтобы, исходя из своих соображений, вновь перескочить на Картезия. Сейчас ей помешали Мы, вовремя совершив прыжок из усталого разума графа в мускулистый мозг Картезия (Двойной захват клиента Внешнее министерство обычно не позволяло).

II. Возможно, Ысстх! собиралась оседлать вовсе не мозг молодого Картезия, а его тело и спариться с ним в роли соблазнительной Элеоноры Альбертины либо из низменных побуждений, либо с целью произвести потомство, которое могло бы быть ей полезно в дальнейших планах. Вероятно, она надеялась отвлечь и ослабить умственные способности Картезия скандалом, возможными дуэлями, или судебными процессами, или, в конце концов, исполнением отцовских обязанностей.

III. Ысстх! четко отследила, как Мы, Цорргх, перескочили в Декарта, и не хотела ничего иного, кроме как спариться с Нами (!), то есть предаться нелепой скотской пародии, которую представляет собой совокупление человеков в сравнении с Нашими (безусловно) прогрессивными и многомерно возвышенными (к сожалению и к счастью, полностью скрытыми в Наших внутренних ощущениях ослеплением) церемониями сближения, соединения и реализации. Может, Мы видели Ысстх! прежде или позже, в других обличьях и столетиях? Или даже на одной из Наших родных планет? Мы искали правду в жгучих карих очах Элеоноры Альбертины, намеревавшейся сейчас осчастливить Нас раскрытыми спелыми плодами. Однако Ысстх! скрывалась в той же степени, в какой пришпоривала свое ездовое животное. А значит, могло быть и так, что

IV. никто из Наших не внедрялся в мозг графини и что эта сорокалетняя женщина в чрезвычайном возбуждении превзошла саму себя и взорвала земные масштабы силы обольщения, чем грозила смутить даже одного из Наших, то есть, точнее сказать, Нас, Цорргха.

Еще один шаг, словно мягко перетекающий в колыхание могучих бедер, – и она так близка к Картезию, что их тела соприкасаются и, по меркам человеков, у него уже нет путей к отступлению. Однако молодой ученый был человеком столь высоких моральных принципов и вдобавок так неопытен в дуэлях подобного рода, что без Нас не показал бы себя молодцом. Но теперь Мы в состоянии проникать во все конечности человеков, как сильные пальцы – в перчатку, и вот Картезий (к собственному удивлению, к немыслимому наслаждению и стыду, каковой тут же расцвел буйным цветом, но на первых порах отступил) отлично владел клинком, в абсолютном соответствии с тем, что молва приписывала его навыкам обращения со шпагой, которую он, как всегда, носил на поясе и от которой графиня весьма деликатно его освободила. Он отбивал ее выпады с вдохновенным терпением и выдерживал испытания и удушения ее прямо-таки слоновьего сладострастия с изощренностью и дальновидностью профессионального фехтмейстера. В сущности, он, разумеется, просто следовал за Нами – без сопротивления, восторженно и ужасаясь морально. Уже здесь у него созрел план подробно заняться страстями души.

Должно быть, опасаясь, что супруг, оторвавшись наконец от событий всенародного значения у Старой ратуши, вдруг постучит в ее дверь, графиня через час с лишним выпустила Нашего героя из своих белых рук. Даже в ее последнем вспыхнувшем на прощание взгляде Мы не сумели разглядеть, как много в нем от Ысстх! так божественно неистово и вдохновенно смотрела она Нам вслед. Современник Гомера, ни секунды не сомневаясь, подумал бы, что она снизошла с Олимпа, дабы вкусить наслаждение со смертным.

На следующий день, чтобы облегчить Картезию муки совести, Мы надоумили его попрощаться с графом лишь вежливым письмом. Сохранявшуюся у него жажду (военно-политических) приключений и подавленное состояние духа Нам удалось умиротворить, направив его стопы к вербовщику солдат в армию Максимилиана Баварского. Армия вот-вот должна была выдвинуться, чтобы наказать