пролетает сквозь судью. Потому что у судьи нет тела, только мантия и гладкая кожа вместо лица.

* * *

Морган стоит на холме. Он один.

Внизу горит город. Его город. Тот самый, который он сжигал столетие назад. Дым застилает небо. Крики разносятся над руинами. Тысячи голосов сливаются в один непрерывный гул. Он знает этот сон. Он снился ему много раз. Но легче не становится.

— Это ты сделал, — говорит голос за спиной.

Морган оборачивается. Элария. Такая же, как в день их последней встречи, прекрасная и ледяная. Серебристые волосы развеваются на ветру, которого нет. Глаза смотрят с укором.

— Ты убил их. Всех.

— Я знаю.

— Ты чудовище. Всегда был чудовищем. Круассаны этого не исправят.

— Я знаю. — Морган встречает её взгляд. — Я знаю, что был чудовищем. Я знаю, что мне нет прощения. Но я хотя бы пытаюсь. А ты даже не попробовала.

Элария молчит.

— Ты была холодной, — продолжает Морган. — Всегда. Даже когда мы были вместе. Ты могла остановить войну — одно твоё слово, и всё закончилось бы. Но ты предпочла стоять в стороне и наблюдать, как мир рушится.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю. Ты боялась. Так же, как я боялся. Мы оба были трусами. Просто я стал трусом, который сжигает города. А ты — трусом, который ничего не делает. Не знаю, что хуже.

Элария отводит глаза. А потом исчезает. Город всё ещё горит. Но крики становятся тише.

И Морган просыпается.

* * *

«Хозяин. Проснись. Плесень совсем обнаглела».

Морган открыл глаза. Пещера утопала в зелёном свете. Плесень, которая до этого жалась по углам, разрослась до потолка. Её щупальца тянулись к спящим: к Агнес, к Тео, к Лорелее, к Эльдариону. Почти касались лиц.

Баалбар стоял над Морганом в полудемонической форме — огромный, дымящийся, с алыми глазами. Он прикрывал хозяина, но нити плесени уже оплетали его лапы. Выглядело это так, будто кот надел зелёные носки, и они ему категорически не нравились.

— Костёр, — прохрипел Морган.

«Почти погас. Она тушит его быстрее, чем я дую. У меня, знаешь ли, лёгкие не кузнечные меха».

— Тогда свет.

Морган сел. Тело болело. В голове всё ещё звучали отголоски сна. Но он заставил себя подняться. Раскинул руки. И потянулся внутрь себя, туда, где под слоями лет, муки и выпечки всё ещё тлел уголёк его прежней силы.

— Давай, — прошептал он. — Ты когда-то заставлял солнце всходить на западе. Неужели лампочку не зажжёшь?

Он выдохнул. И произнёс слово.

СВЕТ.

Из ладоней хлынуло белое сияние. Плесень взвизгнула тонко, противно, как недорезанная банши. Её щупальца задёргались и начали втягиваться обратно в углы, оставляя на камнях чёрные подпалины.

— Получи, зелёная дрянь! — рявкнул Морган, добавляя яркости. — Это тебе за мои круассаны! Они бы не подгорели, если бы не ты!

Плесень отступала с возмущённым шипением. Ей явно не рассказывали, что Тёмные Владыки на пенсии умеют включать свет.

Когда последние щупальца скрылись в трещинах, Морган выдохнул и опустил руки. Пещера снова погрузилась в полумрак, но теперь это был нормальный, костровый полумрак. Даже немного уютный.

Баалбар фыркнул.

«Ты орал на плесень».

— Она это заслужила.

«Не спорю. Но со стороны это выглядело забавно. Старик в пижаме (которой у тебя нет, но представим) орёт на грибок и тычет в него светом».

— Я не в пижаме.

«Жа-а-ль. Это добавило бы сцене комизма».

Морган отмахнулся и подошёл к внукам.

Тео спал, вцепившись в амулет для брутальности. На лице застыло выражение вселенской скорби. Агнес сжимала портфель так, будто он мог вырваться и убежать. Лорелея что-то напевала во сне, кажется, арию из пьесы Корнелиуса. Эльдарион у входа слегка подрагивал ушами.

— Подъём! — объявил Морган, хлопая в ладоши. — Завтрак! Круассанов нет, есть сыр. Кто проспит, тому холодная вода из фляги за шиворот!

Первым подскочил Тео. Он дико озирался, хватаясь то за подбородок, то за амулеты.

— Моя борода! Где моя борода⁈

— Там же, где была, — ответил Морган. — В твоих фантазиях.

— Дед, мне приснилось, что я так и не отрастил бороду! Вообще! Даже намёка на щетину! Я был гладкий, как младенец!

— Это был кошмар, Тео. Страшный, но всё-таки кошмар.

— А по-моему, реалистичный, — заметила Агнес, садясь и поправляя очки. Её лицо было бледным. — Мне приснилось, что мой иск отклонили из-за запятой. И двух восклицательных знаков подряд. Я кинула в судью портфелем.

— Попала? — с интересом спросила Лорелея, которая уже проснулась и потягивалась.

— Он был бесплотный. Портфель пролетел насквозь.

— Плохо. В следующий раз бери что-нибудь тяжёлое. Учебник по магическому праву, например. В нём страниц восемьсот.

Агнес задумалась. Видимо, прикидывала вес учебника и аэродинамические свойства.

Морган сел рядом с внуками. Света от костра хватало, чтобы видеть лица. У всех были круги под глазами. Ночь выдалась та ещё.

— Плесень показала каждому его страх, — сказал он. — Тебе, Тео, что ты неудачник. Тебе, Агнес, что твоя работа рассыпается из-за ерунды. А мне…

Он замолчал.

— Дедушка, что показала плесень тебе? — тихо спросила Агнес.

Морган посмотрел в огонь.

— Правду. Плесень показала мне правду. Как я сжигал города. Как люди кричали. Как я был чудовищем. Она ничего не придумала. Просто напомнила.

В пещере стало тихо.

— Но знаете что? — Морган вдруг усмехнулся. — Я на неё наорал. Стоял и орал на плесень, как сумасшедший. И, кажется, мне полегчало.

— Ты орал на плесень? — уточнил Тео.

— Да. Обозвал её зелёной дрянью и сказал, что это она виновата в подгоревших круассанах.

— Это правда она?

— Нет. Но ей не обязательно знать. Пусть мучается чувством вины.

Тео прыснул. Агнес улыбнулась, впервые за утро. Даже Эльдарион у входа хмыкнул.

— Ладно, — Морган поднялся, опираясь на трость. — Хватит сидеть. До Цитадели полдня пути. Плесень мы победили. Осталось победить всё остальное.

— А что «всё остальное»? — спросил Тео.

— Алтарь. Формула. Проклятие. Возможно, Фабиан. Возможно, ещё какая-нибудь дрянь, которую я забыл сто лет назад. Я много чего забыл.

— Например?

— Например, зачем я вообще полез в Тёмные Владыки. Сейчас это кажется ужасно глупой карьерной идеей.

Тео рассмеялся. Агнес покачала головой, но улыбка с её лица не сходила. Лорелея хлопнула Моргана по плечу.

— Знаете, господин пекарь, — сказала она, — если мы выживем, я поставлю про вас пьесу. Настоящую. Без гидр и младенцев.

— Лучше не надо. Поставь лучше про круассаны. Они хотя бы вкусные.

Они собрали вещи и вышли из пещеры. Утро в предгорьях было серым и прохладным, но ветер разогнал тучи, и где-то впереди, над перевалом, уже угадывался силуэт Цитадели.

А в трещинах пещеры, забившись поглубже, дрожали остатки плесени.