Груня докурила, натянула перчатки. В этой дурацкой шапке она была похожа на героиню советской мелодрамы. Того и гляди запоет. Или заплачет. Столичного алкоголика с неврозом она себе уже однажды выбрала.

— Как ни крути, а Лева свой — это я бы со счетов не списывала до конца.

— Свой? Для холодовиков?

— Именно. Как и ты, как и я, — кивнула Груня. — Мы можем говорить и делать чуть больше, чем старый идиот Радионов. Или вот Нюта твоя, — кивнула в сторону дома. — Так что побудь с ней, чтобы она делов не наделала больше, чем уже. От работ я тебя отмажу, не впервой. И оставайся на связи.

Подалась было, чтобы обнять, но не стала. Просто провела ладонью по Таиной щеке. Кожа перчатки была гладкая и холодная.

Почти такая же холодная, как остывшая батарея в подъезде. Тая деловито ее ощупала по всей длине — холод выпирал изнутри. Но в трубах что-то отдаленно шумело, как подземная река. Стылый чугун пропитывал руки, отдавал железом на языке, словно у Таи снова треснул зуб. Это была одна из первых их акций. Снегоплавильня на Академичке, отцепившийся трос пролетел прямо над Левиной головой, только шапку сбил, но Тая все равно рванула, чтобы его оттащить, и ударилась лицом о край цистерны. Боль пронеслась от зуба по всем нервам, как новогодняя елка зажглась. И кровь натекла в рот, и Лева побледнел так, словно Тая висок пробила, а не зуб у нее треснул, делов-то.

— Кажется, мы без отопления остались, — объявила Тая, заходя в квартиру, раньше, чем услышала Нютин голос, доносящийся из спальни.

— Да нормально все на работе, ма, — она говорила напряженно и тоненько, словно стала младше лет на пятнадцать. — Бумажки, отчеты, вот это все. Соя проросла. Ага, хорошие новости. Нет, ма, про Глеба Палыча я не могу говорить. Давай не будем. Нет, мам, этого я не знала. Мам, давай не будем. Ага. Ты как себя чувствуешь? Холодно? У меня дома нормально, а на улице как всегда.

Нюта стояла спиной к двери, опершись руками на подоконник, выгнув спину, как кошка, которую тошнит. Телефон она прижимала к уху плечом. И тараторила, словно пыталась заполнить белым шумом каждую долю тишины, возникающей в разговоре, чтобы в него не проникло ничего важного. Ничего страшного.

— Нет, мам, я не приеду пока. У меня работы много очень. Не могу подвести коллег, понимаешь? Я ем. А ты? А сегодня что ела? Я яичницу жарила. Нет, не омлет из порошка, прям яйцо. Вкусно, да. Хорошо, я вечером еще поем. И ты тоже.

Потом втянула побольше воздуха и спросила:

— От Димасика нет новостей? Ага. Если будут, сразу мне позвони, хорошо? Да, ну все, мне пора. Пока.

И все-таки добавила:

— И я тебя люблю, мам.

Тая зажмурилась, пропуская через себя слова, как боль от сколотого зуба. Та, правда, давалась легче.

— Извини, — Нюта оторвалась от подоконника, встала напротив. — Мама два дня звонила, вся извелась. Проще было уже ответить.

— Ничего, — Тая открыла глаза, попробовала улыбнуться. — Но ты ей соврала нехило.

— Про работу? Или про то, что я в порядке?

— Про тепло дома. Уже холодает заметно, отопление накрылось.

Нюта вернулась к окну, потрогала батарею.

— Фигово. Главное, чтобы они не решили тепленькой сейчас жахнуть, а то давление повысится и рванет.

— Можно было бы, конечно, попробовать ко мне ткнуться, вдруг там дела получше. — Тая оценивающе оглядела Нюту. — Но сдается мне, что тебе покидать квартиру не то чтобы можно.

Тая хмыкнула:

— Кто бы мог подумать, правда? Что из нас двоих именно я под домашний арест попаду, а?

— Для меня это слишком мелко, подруга, — Тая поджала губы. — Я либо вольная птичка, либо сразу с парковки в морозилку.

Нюта тут же поскучнела. Вернулась на кровать, залезла под одеяло. Из кокона теперь выглядывал только кончик носа. Покрасневший и шелушащийся. Абсолютно несчастный.

— Думаю, насмерть я не замерзну. А ты иди домой.

Тая ответила бы ей, мол, она не Славик этот мифический и друзей в зимовье не бросает. Но под одеялом подозрительно шмыгали носом.

— Мне Груня наказала с тебя глаз не спускать, мало ли какие экстремистские штучки ты тут выкинешь без надзора.

Нюта выглянула из-под одеяла. Взгляд стал повеселей.

— Это она еще про фиалки не узнала.

Смеяться в стремительно остывающей комнате было как глотнуть мороза из форточки. Тая засунула руки под мышки.

— Короче, пойду нагрею воды, налью в бутылки и принесу, — решила она. — Потом завалимся вместе под одеяло и попробуем отключение пересидеть. Договорились?

— Почти пижамная вечеринка.

— Только вместо ромкомов потоковое вещание ЗИМ, — скривилась Тая.

— Я лучше тогда замерзну, спасибо, — Нюта распахнула одеяло. — Блин, правда холодает.

— Вот и не расходуй тепло.

В кухню Тая вернулась если не с улыбкой, то с чем-то подозрительно ее напоминающим. Щелкнула чайник, нашла две пластиковые бутылки в дальнем ящике между остатками гречи и завалами травяного чая. Ни тебе лапши быстрого приготовления, ни ряда банок с тушенкой. Подготовка к концу света уровня «и так сойдет». Впрочем, без Левы собственные запасы Таи ограничились бы пачкой сигарет и протеиновым батончиком. При мысли о Леве улыбаться стремительно расхотелось. Тая застыла у окна, разглядывая двор, — сугробы там приобрели четкие границы и острые углы. От дыхания стекло быстро запотело. Тая не стала его протирать, так мир снаружи становился зыбким, почти ненастоящим. В нем не сажали за цветы, найденные в пакете на вокзале. В нем не выстуживались дома, не скрипела холодная вода в холодных трубах. В нем можно было выглянуть в форточку и закричать: «Скоро весна!» И за это никто не оказался бы в морозильной камере. Прекрасный старый мир, где же ты? Тая и сама не заметила, как начала глотать слезы. Горькие, как воды мертвого моря. Злые и холодные.

Чайник как раз докипел, когда в подъезде раздался хлопок. Щеки Тая вытирала уже на бегу. Нюта застыла у дверного глазка.

— Что там? — выдохнула Тая ей в теплый затылок.

— Батарея рванула.

Восемь

Вода хлестала сразу на трех этажах. Пар поднимался от луж, что успели натечь по полу, и потока, спускающегося по ступеням. Нюта ойкнула и отскочила. Пахло сырым бетоном и ржавчиной. Из соседней квартиры выглянула уставшая женщина в халате. Окинула взглядом происходящее. Вздохнула и закрыла дверь.

— Даже не удивилась, — хмыкнула Тая. — Удивление атрофируется первым, вероятно.

— Через час начнет подмерзать, — Нюта перепрыгнула через лужу на площадке, глянув на лестницу. — По стенам течет даже. Замерзнут как миленькие.

— И мы вместе