затхлой обстановке культа личности, как болотные обитатели привыкают к тине и грязи»[146]. На этот раз их не только принудительно отправили на пенсию, но и исключили из партии (оставив, впрочем, на свободе). Что до Сталина, то на его репутацию и впрямь обрушилась та самая «куча мусора»: его теперь клеймили, прежде всего, как убийцу жертв Большого террора, которым Хрущев предложил поставить в Москве памятник. Накал страстей на съезде нарастал, и в последний день было внесено незапланированное предложение – вынести тело Сталина из Мавзолея. Предложение поддержала Дора Лазуркина, старая большевичка, которой было уже под восемьдесят и которая отбыла долгий срок в ГУЛАГе. Подбадриваемая нарастающими аплодисментами и одобрительной репликой Хрущева, она доверительно сообщила съезду: «Вчера я советовалась с Ильичом, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии»[147].

«Сон Лазуркиной», как стали называть этот эпизод, впоследствии не раз подвергался осмеянию; вообще, эти события дали богатую пищу для советских остряков (вынужденное сожительство Ленина и Сталина в Мавзолее часто изображали как ссору соседей по коммуналке – ехидный намек на вечный для Москвы «квартирный вопрос»). Однако к совету призрака Ленина прислушались, и в ту же ночь забальзамированное тело Сталина вынесли из Мавзолея[148]. Гроб перезахоронили у Кремлевской стены прямо за Мавзолеем, обложив железобетонными плитами. В других городах сносили памятники Сталину[149] (в Ставрополе на защиту монумента вышла толпа, но его все равно демонтировали), а улицы, названные в его честь, переименовывали[150]. Пик Сталина стал Пиком Коммунизма. Даже Сталинград, место коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны в январе 1943 г., стал Волгоградом, несмотря на заметное недовольство местных жителей; при этом Сталинградская битва, как будто бы для того, чтобы окончательно всех запутать, сохранила свое прежнее название.

Но, может, и этого было недостаточно, чтобы изгнать призрак Сталина? Газета «Правда» опубликовала пламенное стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина», в котором тот выражал опасение, что Сталин, хоть его и вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлевской стены, лишь «человек, притворившийся мертвым», подобно тому как некоторые из его наследников (в стихотворении они не названы) лишь делают вид, что отреклись от него:

И я обращаюсь

к правительству нашему с просьбою:

удвоить,

утроить у этой стены караул,

чтоб Сталин не встал

и со Сталиным – прошлое[151].

«Сталинисты» и «либералы»

В 1964 г., после Карибского кризиса, Хрущева настигла расплата: члены политбюро, сохранявшие приверженность принципу коллективного руководства, сместили его с поста. Переворот возглавил Брежнев – политик более предсказуемый и больше склонный к коллегиальной работе. На Западе отношение к Хрущеву было неоднозначным, но все сходились во мнении, что, частично отрекшись от сталинского наследия, он оказал Советскому Союзу огромную услугу. Корреспондент The New York Times Хедрик Смит, приехав в Москву, с удивлением обнаружил, что многие рядовые русские придерживались иного мнения. «Для меня стало открытием, – писал он, – что Сталин пользовался огромным авторитетом среди простых людей, а Хрущева многие считали грубияном и недотепой, почти лишенным достоинств; исключение составляли лишь либеральная интеллигенция и реабилитированные жертвы репрессий, которые непосредственно выиграли от его политики». Сталин, говорили Смиту, жесткой рукой поднял страну, выиграл войну, завоевал уважение всего мира, навел порядок и пресекал коррупцию среди чиновников. Хрущева же, напротив, считали шутом. «Нынешнее руководство не умеет себя поставить, – полагала тридцатилетняя жительница Ташкента. – При Сталине другие страны нас больше уважали и боялись»[152].

Хотя смещение Хрущева не было напрямую связано со сталинским вопросом, многие на Западе и в среде советской интеллигенции стали опасаться сворачивания десталинизации. В действительности же Брежнев стремился не столько повернуть этот процесс вспять, сколько сдерживать его; учитывая болезненность этой темы для партии, он предпочитал вообще ее не касаться[153]. Однако политбюро, во главе которого он стоял (поначалу на ленинский манер, как первый среди равных), было готово дать отпор «либеральной» интеллигенции и ее трактовке оттепели, которая предполагала ослабление цензуры и продолжение бурных дебатов хрущевского периода о советском обществе и сталинском наследии.

Такое ужесточение курса стало очевидным в феврале 1966 г., когда начался судебный процесс над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Их судили за несанкционированную публикацию за рубежом сатирических произведений о Советском Союзе, в том числе повести Синявского «Суд идет». Интеллигенция вздрогнула, когда обоих приговорили к реальным лагерным срокам – к семи и к пяти годам соответственно. Поползли панические слухи, что на предстоящем XXIII съезде партии, первом под руководством Брежнева, Сталин будет полностью реабилитирован. Видные деятели науки, литературы и кино направили Брежневу петицию с настоятельным призывом не делать этого. В итоге никаких попыток реабилитации на съезде предпринято не было; судя по всему, ничего подобного и не планировалось[154].

Эпизодом, вернувшим всю эту историю в русло черной комедии, стал сенсационный побег на Запад дочери Сталина Светланы в 1967 г. Произошло это в Индии, где Светлана (после смерти отца взявшая фамилию матери – Аллилуева) произвела мировую сенсацию, когда, поддавшись порыву, обратилась за защитой в посольство США в Дели. Одной из причин побега она назвала суд над своим другом и бывшим возлюбленным Синявским. Однако подоплека ее поступка лежала глубже: пребывание в Москве, где никто не мог забыть, чья она дочь, стало для нее невыносимым, да и личная жизнь никак не складывалась. В частном порядке «дяди» из политбюро отнеслись к ее решению с неожиданным пониманием. Тем не менее побег Аллилуевой стал для США крупным пропагандистским успехом в холодной войне, хотя ее возвращение в Советский Союз в 1984 г., широко освещавшееся другой стороной, несколько омрачило этот триумф. (Когда же два года спустя она в третий раз передумала и снова уехала в Америку, пропагандисты с обеих сторон просто опустили руки.)

Побег Светланы в 1967 г. вновь заставил многих задуматься о Сталине, но на этот раз не столько как о политической фигуре, сколько как о живом человеке. Поэт и главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский, который, будучи одним из главных критиков сталинизма, держал портрет Сталина у себя в кабинете на даче, вспомнил знаменитые слова, которыми Сталин в середине 1930-х гг. снял клеймо с него и других детей «классовых врагов»: «Сын за отца не отвечает». Но должен ли отец отвечать за сына (в случае с Василием Сталиным – опустившегося пьяницу) или за дочь (невозвращенку)? Набрасывая в дневнике варианты стихотворения на эту тему, Твардовский отметил, что к Сталину следует проявить толику сочувствия – хотя бы просто как