Впрочем, если США мало что сделали для сближения с Советским Союзом после смерти Сталина, то и усилия советской стороны были довольно вялыми: во внешней политике реформаторский порыв нового руководства был куда слабее и не таким последовательным, как во внутренней. Во-первых, внешняя политика оставалась вотчиной Молотова (как и на протяжении многих лет при Сталине), а он относился к Западу с той же подозрительностью, что и сам Сталин. Маленков, Берия и Хрущев выступали за более решительные шаги к сближению, но их усилия были сведены на нет сначала июньским восстанием 1953 г. в Берлине, а несколько недель спустя – смещением Берии. Справедливости ради надо признать, им удалось довольно быстро покончить с корейской войной (о перемирии было объявлено 27 июля того же года). Но, по мнению Анатолия Добрынина – сторонника разрядки, которому предстояло стать одним из пионеров нового стиля советской дипломатии, они «сделали, однако, лишь минимальные шаги, необходимые для того, чтобы избежать прямой конфронтации с США и создать себе образ сильных, но более миролюбивых, чем Сталин, руководителей»[131]. Учитывая, что пост государственного секретаря занимал тогда Джон Фостер Даллес, неудивительно, что новые советские лидеры, при всем своем стремлении к переменам, по-видимому, считали, что мало что могут изменить в отношениях с Америкой, чей статус сверхдержавы, уверенность в себе и богатство их попросту подавляли. Георгий Арбатов, многолетний директор советского Института США и Канады, считал, что «ситуация, в общем, была такая, что инициативу во внешнеполитической области, хотя бы символическую, должен был проявить Запад – прежде всего США»[132]. Однако этого не произошло.

Упущенная возможность?

Смерть Сталина, бесспорно, была поворотным моментом, который мог изменить отношения между Востоком и Западом. Но, как сказал историк Алан Джон Персиваль Тейлор о европейских революциях 1848 г., это был «поворотный момент, в котором не случилось поворота». Лишь в 1956 г., после доклада Хрущева с частичным разоблачением культа личности Сталина (обнародованию которого немало поспособствовало ЦРУ), на Западе наконец признали, что в Советском Союзе и вправду началась оттепель. Однако сама мысль, что советский режим может отойти от тоталитаризма без давления извне, по-прежнему встречала широкое неприятие. Настоящих шагов к разрядке пришлось ждать еще больше десятилетия, но даже тогда им мешали отголоски и страхи холодной войны: даже в 1983 г. президент США Рональд Рейган называл СССР «империей зла». Холодная война закончилась лишь в 1991-м, с распадом Советского Союза – почти через сорок лет после смерти Сталина.

Глава 5

Призрак Сталина

Новая могила Сталина. Его тело перенесли сюда из Мавзолея в начале 1960-х гг.

«Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора, – по воспоминаниям Молотова, говорил Сталин во время войны. – Но ветер истории безжалостно развеет ее!»[133] Насчет кучи мусора Сталин, безусловно, оказался прав, но вот в какую сторону дул ветер – это уже другой вопрос.

В первые годы после смерти Сталина оценка его деятельности, в особенности репрессий 1930-х гг., была запретной темой. Тело вождя покоилось в Мавзолее рядом с телом Ленина, а памятники ему, как и раньше, стояли на главных площадях страны. Но после смерти имя Сталина резко исчезло из прессы, и никаких объяснений этому не последовало. Точно так же, без лишнего шума, отказались и от многих сталинских политических установок. В ходе расправы над Берией в середине 1953 г. вину за различные «ошибки» и «перегибы» сталинских лет возложили на главу органов госбезопасности – это было признанием того, что они имели место, хотя роль самого Сталина оставалась при этом за скобками. И хотя преемникам вождя было удобно сделать Берию козлом отпущения, в народе эта версия не прижилась; людей куда больше занимали конспирологические слухи – например, не был ли Берия в сговоре с врачами-евреями. Что же до хорошо осведомленных коммунистов из «братских» стран Восточной Европы, они откровенно потешались над идеей, будто Берия был «злым гением» Сталина. Когда Хрущев попытался изложить эту версию югославам, те заявили ему прямым текстом: «Главным убийцей был Сталин». Хрущеву пришлось признать, что так оно и есть[134].

Разыграть «сталинскую карту»

У Хрущева были свои причины задуматься об оценке деятельности Сталина. Он метил на самый верх и, несомненно, искал компромат на коллег по президиуму, своих потенциальных соперников, – так что «сталинская карта» была одним из его главных козырей. Молотов с 1920-х гг. был главным соратником Сталина, а Маленков больше десяти лет – его правой рукой в вопросах организации работы партии и кадровых назначений. Хрущев же, напротив, вошел в состав политбюро лишь в 1939 г. и с тех пор работал преимущественно на Украине, вдали от Москвы, и не контактировал со Сталиным в ежедневном режиме. Из любой борьбы компроматов, где речь зашла бы об распределении ответственности за преступления прошлого, он, скорее всего, вышел бы победителем.

Еще одним фактором, который вывел вопрос о роли Сталина на политическую арену, стало возвращение из ГУЛАГа реабилитированных «политических» – в основном жертв Большого террора[135]. Для рассмотрения индивидуальных прошений была создана Комиссия по реабилитации под руководством члена политбюро Анастаса Микояна, которая одно за другим их одобряла. Многих реабилитированных коммунистов – как ту же жену Молотова – члены руководства знали лично. Люди понемногу возвращались из лагерей и обращались за помощью к старым друзьям, пытаясь вернуть утраченное жилье и работу в Москве. Они рассказывали душераздирающие истории о полутора десятках лет, проведенных в ГУЛАГе. По-видимому, эти рассказы до глубины души потрясли новых руководителей, в особенности Микояна и Хрущева. Наиболее активные из возвратившихся, к чьему мнению они прислушивались, настойчиво требовали открыто поставить вопрос о сталинских репрессиях.

Развенчание культа личности Сталина в 1956 г

Чтобы получить более полную информацию о Большом терроре и его последствиях, политбюро поручило высокопоставленному партийному деятелю Петру Поспелову провести секретное расследование. Поспелов не слыл реформатором, и оттого его выводы, представленные политбюро накануне XX съезда партии в феврале 1956 г., произвели эффект разорвавшейся бомбы. Согласно докладу, основанному на данных органов госбезопасности, в ходе Большого террора за антисоветскую деятельность было арестовано около 2 млн человек, из которых почти 700 000 были расстреляны после рассмотрения их дел в упрощенном порядке. «Что за вождь, если всех уничтожает», – гласит вторая же строка секретного протокола заседания президиума от 9 февраля 1956 г., на котором обсуждался этот доклад (видимо, протоколист был так потрясен, что не смог подобрать подобающих официальных формулировок). Члены политбюро сошлись во мнении, что им