Светлана перед фотографами и журналистами на многолюдной пресс-конференции в Нью-Йорке 25 апреля 1967 г., вскоре после своего побега

«Доктрина Брежнева»

Отношения между Брежневым и интеллигенцией ухудшились в 1968 г. после советского вторжения в Чехословакию. Это вторжение, ставшее повторением венгерских событий 1956 г., свергло реформаторское коммунистическое правительство Александра Дубчека (одним из членов которого, по стечению обстоятельств, был старый друг Горбачева Зденек Млынарж), причем поводов к такой реакции чехословацкие власти, судя по всему, давали куда меньше, чем Имре Надь и его соратники 12 годами ранее. Одновременно была провозглашена «доктрина Брежнева», официально закреплявшая уже сложившееся положение дел: любую страну советского блока, которая попытается перейти на сторону Запада, постигнет та же участь. После вторжения многие советские писатели подписали письма протеста против него, а потом оказались в черных списках и надолго лишились возможности публиковаться.

Реабилитации Сталина, которой так опасались, не произошло, хотя разрыв между властью и реформаторски настроенной интеллигенцией становился все глубже. Брежневское политбюро, памятуя, что для многих коммунистов Сталин оставался героем, относилось к нему с бо́льшим почтением, чем Хрущев. Однако дальше незначительных символических жестов дело не пошло. Когда в 1961 г. тело Сталина перезахоронили у Кремлевской стены, его могила была отмечена лишь скромной плитой с именем и датами жизни. Десять лет спустя там появился постамент, увенчанный бюстом Сталина работы скульптора Николая Томского. Надо отметить, что пространство около Кремлевской стены было местом почетного упокоения выдающихся советских деятелей[156]. Там были похоронены Сергей Киров и другие старые соратники Сталина по политбюро; со временем к ним предстояло присоединиться и самому Брежневу. (Хрущеву, умершему в 1971 г., в захоронении у Кремлевской стены было отказано, и ему пришлось довольствоваться местом на элитном Новодевичьем кладбище, где уже лежала жена Сталина, мать Светланы Надежда Аллилуева.)

Сны о Сталине

Призрак Сталина продолжал витать над Советским Союзом. Когда Светлана заговорила с главой Грузинской православной церкви о смерти отца, тот сказал ей: «Я вижу его часто во сне… и могу разговаривать с ним». Сталин снился многим, и они часто фиксировали эти сны в дневниках и мемуарах[157]. Поскольку «либералы» чаще, нежели «сталинисты», вели дневники и писали мемуары, известные нам сны обычно касаются террора. Александр Солженицын, прошедший путь от лагерей ГУЛАГа до головокружительной карьеры писателя, рассказавшего правду о сталинских преступлениях, в своем автобиографическом романе сделал Сталина одним из персонажей – старым, больным, патологически подозрительным человеком, мысленно перебирающим свои былые свершения[158]. В 1970-е гг. группки советских диссидентов, презирая официальные советские праздники и стремясь заставить брежневский режим соблюдать свои же законы, ежегодно собирались 5 марта – в годовщину смерти Сталина – и 5 декабря, в день принятия сталинской конституции[159]. Тема воскрешения Сталина, поднятая еще в 1960-е гг. Евгением Евтушенко, получила новое звучание в нашумевшем фильме Тенгиза Абуладзе «Покаяние» (1986), созданном в Грузии в годы горбачевских реформ. Там похожего на Сталина диктатора сперва хоронят как положено, но его тело снова и снова выкапывают те, кто считает его преступником, не заслуживающим мирной могилы, после чего сторонники хоронят его вновь – и так до тех пор, пока кто-то наконец не сбрасывает труп со скалы.

Затеянная Хрущевым десталинизация создала не только пространство для общественной дискуссии, но и новый политический расклад, который пережил оттепель: нескончаемое противостояние между «сталинистами» и «либералами». По мнению советского политического деятеля Георгия Арбатова, «на протяжении всей послесталинской эпохи» общество «было глубоко расколото именно по этим главным вопросам»[160]. Советские «либералы» выступали в этом споре с позиции морального превосходства. На Западе такие дискуссии тоже воспринимались как своего рода нравоучительная драма, в которой силы добра («либералы») противостояли силам зла («сталинистам»). Оба термина были заимствованы из западного лексикона и во внутренних советских дебатах могли использоваться лишь в уничижительном смысле, для дискредитации оппонента. В среде интеллигенции отношение к сталинизму было «своего рода лакмусовой бумажкой, проверкой отношения к жизни в целом», как сказал американскому журналисту Адаму Хохшильду один из его русских собеседников, когда в начале 1990-х гг. тот путешествовал по Советскому Союзу в поисках призрака Сталина. В понимании «либералов», отсюда следовало, порядочный ли ты человек, или вот-вот начнешь призывать к расстрелу своих врагов. С точки зрения «сталинистов», это была проверка на другое: патриот ли ты, гордящийся достижениями своей страны, или же «диссидент» (еще один западный термин!), по сути, выполняющий работу ЦРУ по подрыву родины изнутри[161].

Сталинизм как политический вопрос в эпоху Горбачева

Поскольку интеллигенция претендовала на моральное превосходство, в конце 1950-х и в 1960-е гг. поклонники Сталина зачастую предпочитали держать свое мнение при себе. Но со временем ситуация изменилась. К 1980-м, к ужасу «либералов», на политическую сцену вышло напористое просталинское лобби, члены которого с гордостью именовали себя «сталинистами», хотя и оставались пока скорее маргиналами[162]. В 1989 г., в разгар горбачевской перестройки, редактор журнала The New Yorker Дэвид Ремник еще встречал в Москве пламенных сторонников Сталина, посвятивших жизнь его реабилитации[163]. Сталинский вопрос не терял своей остроты и в тот период. Воодушевленные призывами Горбачева к гласности, писатели и историки снова ринулись в бой: к восторгу советских читателей, «из стола» почти ежедневно извлекались все новые разоблачения ГУЛАГа и коллективизации. Дудинцев и Евтушенко вновь вышли на авансцену, чтобы поднять старое знамя оттепели, словно и не было последних 30 лет. В своем выступлении в ноябре 1987 г. Горбачев заявил:

Иногда утверждают, что Сталин не знал о фактах беззакония. Документы, которыми мы располагаем, говорят, что это не так. Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна[164].

Достижения сталинских лет?

Однако для Горбачева десталинизация была вопросом второстепенным; основная работа по разоблачению злодеяний сталинской эпохи уже была проделана, и ему оставалось лишь покончить с несколькими вопросами, например реабилитировать Бухарина, оппонента Сталина в начале 1930-х гг. В политическом плане по-прежнему остро стоял лишь вопрос о том, были ли в сталинскую эпоху достижения, которыми советские граждане могли бы гордиться. Но Горбачев – который, в отличие от других советских лидеров, отождествлял себя с интеллигенцией и искал у нее поддержки – не хотел касаться этого вопроса по той же причине, что и Брежнев, хотя и с обратным знаком: тема была слишком болезненной для его сторонников. В ходе перестроечных дебатов случилось одно нашумевшее «просталинское» выступление: доселе никому не известная Нина Андреева, член партии с 1960-х гг., опубликовала статью, в которой обвинила Горбачева в отрицании советских достижений и предательстве