1953 г. свою знаменитую речь о «шансе на мир»[123]. В ней он давал понять, что открыт для предложений со стороны СССР, и одновременно намекал, что инициатива должна исходить от нового советского руководства, у которого появился «бесценный шанс… помочь изменить ход истории». Не ясно, воспользуется ли оно этой возможностью, но американцы «будут приветствовать любой искренний шаг к миру». В частности, США готовы приступить к «следующей большой задаче» – обсуждению под эгидой ООН вопросов разоружения и ограничения вооружений.

У идеи воспользоваться «шансом на мир», который представился со смертью Сталина, появился неожиданный сторонник – премьер-министр Великобритании консерватор Уинстон Черчилль, вернувшийся на свою должность в октябре 1951 г. после поражения на выборах в июле 1945-го[124]. Черчилля связывала с Советским Союзом долгая и противоречивая история: в Гражданскую войну 1918–1920 гг. он был ярым сторонником Белого движения, но во время Второй мировой образовал с Рузвельтом и Сталиным на удивление успешный, даже дружественный триумвират. В 1946 г. именно Черчилль первым заговорил о «железном занавесе», разделившем Европу на Восток и Запад, и эти слова стали одной из ключевых формул холодной войны. Но в 1953-м, интуитивно почувствовав, что смерть Сталина сделала возможными перемены, Черчилль приложил все усилия, чтобы пробить брешь в этом самом «железном занавесе». Однако экспертное сообщество сохраняло скептицизм, а Британия была уже не в том положении, чтобы брать на себя инициативу. Весь 1953 год Черчилль убеждал американцев согласиться на встречу на высшем уровне с новым советским руководством, но все было тщетно.

Эйзенхауэровский «шанс на мир» не сработал не только из-за активного противодействия Джона Фостера Даллеса, но и из-за нерешительности самого президента. На первом после этой речи заседании кабинета Эйзенхауэр отсутствовал – он играл в гольф в Атланте, и вытекавшие из нее шаги даже не обсуждались[125]. В СССР полный текст речи опубликовали в газете «Правда» – что само по себе было чрезвычайно позитивным сигналом, – однако раскритиковали ее за отсутствие конкретики, как и за то, что США поощряют инакомыслие в Восточной Европе. Глава ЦРУ Аллен Даллес с некоторым удивлением отметил и это, и ряд последующих жестов со стороны Маленкова (в Вашингтоне было принято считать, что Маленков – один из самых ортодоксальных сталинистов в новом руководстве, тогда как Молотов, возможно, больше открыт для новых идей). Американские советологи упорно ошибались в своих оценках Маленкова: после того как он возглавил советское правительство, они утверждали, что следующая его цель – установить личную диктатуру; во внешней же политике он тем временем будет «вести осторожную игру»[126]. В действительности, как отмечал сам Эйзенхауэр в своих мемуарах, Маленков «развернул мирное наступление гораздо раньше, чем кто-либо ожидал», и его «очевидная цель состояла в том, чтобы избежать мировой войны… и замедлить перевооружение США и Запада». А ведь именно этого, по сути, хотел и сам Эйзенхауэр.

Казалось, к этому моменту были созданы все предпосылки для планомерного движения к разрядке – на 20 лет раньше, чем это произошло в действительности. Однако американское общество до того уверовало в демонический образ коммунизма и идею советского экспансионизма, что оказалось попросту не готово к такому развитию событий. Другая проблема заключалась в том, что братья Даллес, крепко державшие в руках рычаги американской политики, не только не верили в существование реального шанса на мир, но и, похоже, не хотели его. Джон Фостер Даллес выступал против любых разговоров о разоружении, и оба они сомневались в целесообразности встречи лидеров четырех держав, на которой настаивал, в частности, Черчилль. Даллесы сделали ставку на совершенно иной подход к Советскому Союзу – психологическую войну[127].

Эту психологическую войну вело особое Управление политической координации США, поначалу формально самостоятельное, а затем вошедшее в состав Отдела тайных операций ЦРУ. В его арсенал входили «грязные приемы»: например, разработанный еще до смерти Сталина, но, по-видимому, так и не реализованный план «посеять смятение» в Советском Союзе, распространяя слухи, будто Сталин на самом деле не умер, а коррумпированные чиновники бежали из страны, прихватив с собой награбленное. В таких коммунистических странах, как Китай и Югославия, велись кампании по дезинформации, целью которых было подорвать доверие к Советскому Союзу. Чтобы стимулировать побеги из советского блока, перебежчиков превозносили как героев, которые предпочли свободу коммунистическому гнету.

«Освободительная» пропаганда

Еще одним важнейшим направлением этой деятельности была «освободительная» пропаганда, направленная в первую очередь на «порабощенные народы» Восточной Европы, а не на сам Советский Союз. «Только при любой возможности поддерживая надежду на освобождение, мы сможем покончить с этой страшной угрозой, нависшей над миром», – заявил Джон Фостер Даллес сенатскому комитету по международным отношениям при утверждении его кандидатуры на пост госсекретаря[128]. Как оказалось, «поддерживать надежду» означало подталкивать жителей Восточной Европы к восстанию, но одновременно (и в 1956 г. в этом на собственном горьком опыте убедились венгерские «борцы за свободу») не оказывать им конкретной военной помощи, если они на него решатся. Смысл этого, как указывалось в секретной директиве Совета национальной безопасности № 158 от 29 июня 1953 г., сводился к тому, чтобы раздувать любое недовольство, дабы «подрывать авторитет правительств стран-сателлитов», а затем «в пропагандистских целях преподносить беспорядки в Восточной Европе как признак того, что советская империя рушится»[129].

Еще одним постоянным источником раздражения для СССР была проблема советских «перемещенных лиц» – военнопленных и угнанных на принудительные работы граждан, которые после войны остались в Германии и Австрии. Советская сторона требовала их репатриации, но сами перемещенные лица ей противились. Столкнувшись с резкой критикой в собственной прессе, западные союзники вскоре перестали содействовать репатриации, что Советский Союз расценил как «похищение» полумиллиона своих граждан. Это само по себе было скверно, но еще хуже было то, что американцы финансировали возникавшие в этой среде антисоветские организации; дело доходило даже до того, что они предоставляли самолеты для заброски на советскую территорию агентов (впрочем, немногочисленных и быстро раскрытых). Более того, в 1952 г. едва не увенчалась успехом попытка сформировать из перемещенных лиц «Добровольческий корпус свободы» под американским командованием, который, по-видимому, предполагалось использовать в случае войны с Советским Союзом[130].

Плюсы и минусы психологической войны

Преимущества ставки США на тайные операции и психологическую войну заключались в том, что все это не требовало больших затрат и не предполагало военных действий, что очень импонировало президенту Эйзенхауэру. В то же время сам этот подход шел вразрез с заявленным желанием Эйзенхауэра попытаться договориться с Москвой по вопросу разоружения. Психологическая война была призвана и досаждать советскому руководству, и подрывать его позиции; как минимум с первой задачей она справлялась успешно. Рассчитывать, что такая политика создаст атмосферу доверия, необходимую для начала