их берет? Разжигаю каменку. Жду, пока дрова разгорятся, закладываю побольше и выхожу, прихватив чайник.

В домике во всю хозяйничает Диана. Выложила продукты из пакетов и уже что-то жарит на старой чугунной сковороде. От одного аромата слюни текут. Желудок требовательно заурчал.

— Я нашел чайник. Он и правда был в бане.

— Давай сюда, поставлю на огонь. — Снимает сковороду и ставит на толстый спил дерева, предназначенный под горячее. — Блин, а воды питьевой больше нет. Ту, что была в умывальнике, я пустила на мытье овощей и зелени. Баклажки пустые. — Достает из-под умывальника пустые пятилитровки.

— Пойдем, наберем. Ручей же совсем не далеко, насколько я помню.

— А еда? — указывает рукой на накрытый стол со сковородой в центре.

— Как раз немного остынет. Только я в баню загляну, подкину дров, чтобы камни хорошо накалились.

Идем по лесу. Мы молчим, но это молчание не напрягает. К ручью дорожка протоптана, не заблудиться. Начинает темнеть.

Лес живет своей жизнью. Большинство лиственных деревьев стоят голые, лишь кое-где осталась листва. Лес просматривается на десяток метров. Издалека доносится хруст веток. Может лось?

— Смотри, заросли лещины, — Диана указывает направление рукой. — Глянь сколько орехов осталось…

— Отсырели уже, наверное…

— Ты на меня обижаешься? — вдруг с того ни с сего спрашивает Диана.

— За что? — оборачиваясь, смотрю на нее через плечо.

— Ворвалась в твою жизнь, все испортила.

— Мне не привыкать, — говорю вздыхая. — Люди не меняются. Зная тебя, как облупленную, глупо надеяться на то, что ты изменилась. Видели глазки, что ручки брали…

— Почему ты за столько лет не нашел себе девушку? Ты мог жениться, родить детей…

Задумываюсь, что ей сказать. Конечно, я не монах, давший обет безбрачия, но и девушек таких, чтобы прямо жениться, я не встречал. По сути, за тридцать лет своей жизни, только Диане я предлагал руку и сердце, только с ней представлял семейную жизнь, только от нее хотел иметь детей. Глупо, наверное. Старомодно.

— Даже мысли не было. Все какие-то не такие. Что-то, да отталкивало. А ты? Почему одна?

— У меня работа. Она меня кормит, она меня и имеет. С мужиками общаюсь по долгу… Контингент иной. Богатые, скрытные, повязшие в криминале, коррупции. Они носят маски, играют роли. С такими не живут, за ними наблюдают со стороны… а потом сажают. О, а вот и ручей. Мне казалось, что он дальше… Либо мир стал меньше…

— Либо мы стали взрослее, — заканчиваю фразу за нее.

Глава 22

Дмитрий.

Лежим на старом диване распаренные, расслабленные. В печи трещать поленья, блики огня освещают комнату. На душе спокойно, в голове ни одной мысли. Словно переродился или освободился от тяжелого груза. Баня творит чудеса.

Голова Дианы — на моей груди, а пальцы рисуют узоры по всему торсу. Приятно, до безумия. Удовольствие разливается по телу волнами. И это еще не было секса. Он, как процесс, должен стать вершиной наслаждения. А то, что он будет, сомнений нет. Мы, как два магнита, никогда не могли пройти мимо друг друга. Нас, не то что притягивает, мы, словно привороженные.

— Мне так с тобой спокойно и хорошо, лежала бы вечность, — шепчет полусонно.

— Давай останемся здесь на вечность, — шепчу в ответ.

— Нас скоро найдут, это дело времени, — чуть приподнимается на локте. — Лучше поцелуй меня.

И я целую. Невесомо. Словно прикасаюсь к лепесткам розы. Ее губы такие мягкие, сладкие… Приподнимаюсь, нависая. Хочется сгрести ее в охапку и зацеловать, слиться с ней воедино. Стать единым организмом. С одним, бьющимся в унисон раненным сердцем. Мы излечим друг друга, обязаны.

Поцелуй идет по настающей. Нас обоих накрывает страсть, желание. Они перерастают в помешательство. Да, мы больны друг другом. Мы, будто были рождены, чтобы дополнять друг друга. Совершенно разные, но такие похожие…

В эту минуту нет места нежности, просто не остается терпения. Может потом, когда выплеснем накопившуюся энергию, мы сможет продолжить наслаждаться лишь прикосновениями, только сейчас этого слишком мало.

Горячее дыхание обжигает кожу. Хаотичные поцелуи. Резкие движения. Мы растворяемся в этом моменте, пытаемся выжать все по максимуму. Я забываю о прошлом, словно его и не было. И есть только сейчас. И только этот старенький покосивший дом на всей планете.

Просыпаюсь. За окном уже светло. В доме стало прохладно, видно печь ночью потухла. Осматриваю комнату, Дианы нет. Уже где-то бегает, лиса. Откидываю одеяло и стараюсь как можно быстрее одеться, чтобы сохранить тепло тела.

На столе стоит тарелка с бутербродами. Подхватываю один и, кусая на ходу, выхожу на улицу. Сегодня морозно. Запихиваю весь бутерброд в рот и потягиваюсь, разминая мышцы рук и перекатываясь с пятки на носок. Хорошо-то как…

— Диана! Ты где? — кричу в попытке найти пропажу.

— Я тут, помоги! — долетает откуда-то издалека. Голос у Дианы обеспокоенный. И это сразу заставляет напрячься. Перепрыгивая сразу через две ступеньки, срываюсь и бегу на крик.

— Ты где? — бегу по тропинке, ведущей к ручью.

— Сюда! — Звук доносится чуть правее. Что заставило ее сойти с тропы?

Перепрыгивая через ветки-палки, кусты, отодвигая в сторону голые ветки, спешу на помощь. Может ногу подвернула? Капкан? Или нас уже нашли? Ничего хорошего в голову не приходит.

Я набрал такую крейсерскую скорость, что еле успел затормозить перед обрывом. Склон не слишком крутой, но споткнувшись, можно катится до самого дна, ударяясь о деревья, как шарик в пинболе.

— Оу! — Остановившись у самого края, машу руками, стараясь вернуть равновесие и не упасть вперед. — Диана! — кричу, приложив руки домиком ко рту, почему-то мне кажется, что так будет громче.

— Дима, я тут!

С левой стороны — ряд сосен, и присмотревшись, вижу Диану, вскарабкавшуюся на одну из них. Сосна не идеально ровная, а кривая, да еще и странной формы, словно три пальца руки изуродованных артритом. На одном из этих пальцев и стоит Диана.

— Ну и куда ты полезла? За медом? — слезть с дерева не проблема, не высоко. И на Диану не похоже… Она редко просит о помощи, а вечно: «Я сама!». Эмансипированная особь. А тут…

— Тут этот… — тычет пальцем в сторону. Дерево закрывает мне вид, поэтому я не вижу, на кого она указывает.

Делаю пару шагов в сторону. Видеть не вижу, зато уже слышу обидчика Дианы:

— Хро-хро… — А потом показывается волосатая голова дикого кабана. Большая, с густой жесткой щетиной темного-серого цвета и клыками, торчащими из пасти. Тот еще красавчик.

— Гребанный ты Винни-Пух, — выдыхаю.

— Винни-Пух был медведем, — исправляет меня Диана.

— Радуйся, Пятачок, что он не медведь. Медведи лазят по деревьям. И