внутренний пожар. Я привык ломать людей. Разбирать их на винтики, находить слабости, страхи, болевые точки и давить, методично, безжалостно, пока они не превратятся в покорный, управляемый механизм. Я пытался сделать это и с ней. Я бросал в неё весь свой арсенал. А она? Она приняла всё это, пропустила через себя, и вышла с другой стороны, не сломленная, а какая-то закалённая что ли.

За завтраком она вела себя так, словно вчерашнего вечера не существовало. Словно не было ни того нелепого столкновения, ни моего прикосновения, ни той искры, которая едва не спалила нас обоих.

Она спустилась на террасу в строгом сером костюме, её волосы были собраны в тугой узел, на лице не было ни грамма косметики, но хорошо отражался непробиваемый панцирь профессионализма. Она была подчёркнуто вежлива, холодна и сосредоточена исключительно на работе.

— Доброе утро, Максим Сергеевич, — сказала она, не поднимая на меня глаз, когда я сел за стол. Её голос был ровным, как гладь замёрзшего озера. Она намеренно вернулась к официальному обращению, снова дистанцируясь от меня.

— Я просмотрела финальные правки турецкой стороны. На первый взгляд, всё соответствует нашим утренним договорённостям, но я бы хотела ещё раз перечитать полную версию перед подписанием.

Она снова построила между нами высокую, ледяную и неприступную стену. И, к моему собственному изумлению, меня это взбесило. Не просто разозлило — взбесило до скрежета зубов.

Я привык к её страху, к её ненависти, к её отчаянным вызовам. Эти эмоции были направлены на меня, они создавали между нами связь, пусть и извращённую, сотканную из боли и яда, но там я был для неё центром её маленького ада, и это давало мне власть. А сейчас между нами была пустота. Ядрёная, стерильная, профессиональная дистанция. Она избегала моего взгляда, её плечи были напряжены, и весь её вид говорил: «Я здесь только по работе. Не приближайся».

— Разумеется, — ответил я так же холодно, намеренно переходя на «ты», чтобы пробить её оборону, — Мы ничего не подпишем, пока ты не дашь своё одобрение.

В её глазах на секунду мелькнуло удивление. Она вскинула на меня быстрый, колючий взгляд, и я уловил его.

Есть! Пробил! Она ожидала, что я проигнорирую её просьбу, возьму всё на себя, снова низведу её до роли статиста, но правила игры изменились. Я изменил их сам.

Поездка в офис прошла в той же гнетущей, вакуумной тишине, которая стала её главным оружием против меня.

Она сидела напротив, прямая как струна, и смотрела в окно, но я знал, что она не видит ни проносящихся мимо мечетей, ни суеты улиц. Она была внутри себя, в своей ледяной крепости, куда мне не было входа.

Я смотрел на её профиль, на упрямую, гордую линию подбородка, на тонкую, уязвимую линию шеи, на светлые волосы, несколько непокорных прядей которых снова выбились из строгого пучка и теперь трепетали от движения воздуха в салоне. Я, не отрываясь, смотрел на эти светлые завитки, и перед глазами снова вставала картина прошлой ночи. Вспоминал, как мои пальцы коснулись её кожи, её тепла, её жизни. И чувствовал глухое, почти болезненное раздражение.

Я хотел, чтобы она посмотрела на меня. Хотел снова увидеть в её глазах хоть что-то — злость, вызов, да хоть тот же въевшийся в подкорку страх. Что угодно, кроме этого отполированного, холодного безразличия. Она отняла у меня привычные рычаги давления и оставила меня в растерянности.

В переговорной нас встретила новая атмосфера. Густая, пропитанная запахом дорогого парфюма и невысказанной ненависти.

Турки были подчёркнуто, почти оскорбительно корректны.

Никаких сальных шуток, никакого снисходительного тона.

Бурак Йылмаз улыбался, но его улыбка не касалась глаз. Его глаза оставались холодными и злыми, как у хищника, которому наступили на хвост. Они проигрывали, и они этого нам не прощали. Эта вежливость была хуже открытой вражды.

— Господин Полонский, госпожа Полонская, — Бурак сделал едва заметный, но полный сарказма акцент на моём вчерашнем обращении к Даше, — Мы изучили все ваши поправки и полностью с ними согласны. Наши юристы подготовили финальную, чистую версию контракта. Я предлагаю не тратить время и перейти к подписанию.

Он с театральным жестом положил на стол две массивные папки из синей кожи с золотым тиснением.

Я взял свою копию. Пальцы ощутили холод дорогой кожи. Я открыл и пробежал глазами по ключевым пунктам. На первый взгляд всё казалось верным — цифры, даты, реквизиты, все совпадало. Олег бы сейчас скрупулёзно, с лупой в руках, проверял каждую запятую, но я доверял своей памяти, своей способности видеть картину целиком. И, как оказалось, зря, моя самоуверенность едва не стоила мне всего.

Я краем глаза наблюдал за Дашей. Она читала не так, как я. Она читала медленно, вдумчиво, её палец скользил по строчкам, словно она сканировала не только текст, но и то, что было между ним, выискивая замаскированную ложь. Я видел, как она сосредоточенно закусила нижнюю губу, как слегка нахмурились её светлые брови, собрав на переносице две крошечные складочки. Она была полностью поглощена процессом.

Она дошла почти до конца, до раздела «Арбитраж и форс-мажорные обстоятельства», и замерла. Её палец застыл на одном из абзацев, как игла сейсмографа, зафиксировавшая подземный толчок. Она перечитала его. Ещё раз. И ещё. А потом медленно, очень медленно, подняла на меня глаза.

— Что там? — тихо спросил я по-русски, наклонившись к ней.

— Ловушка, — так же тихо, почти беззвучно, ответила она.

Бурак напрягся, как старый волк, услышав чужую речь в своей стае.

— Какие-то проблемы, Максим? Мы можем чем-то помочь?

Я проигнорировал его, не сводя глаз с Даши.

— Объясни.

— Пункт 11.4, - её голос был ровным, как кардиограмма мертвеца, — Написано витиевато, но суть проста: в случае возникновения «политической нестабильности в регионе», определение которой остаётся на усмотрение турецкой торгово-промышленной палаты, — она сделала акцент на последних словах, — они получают право в одностороннем порядке заморозить все наши активы на территории Турции до «стабилизации ситуации». А наши гарантии, которые мы предоставляем, переходят под их операционное управление для «обеспечения сохранности совместного предприятия».

Я почувствовал, как кровь застучала в висках. Удавку всё-таки просунули.

Красиво! Элегантно, почти незаметно. «Политическая нестабильность» в этом регионе — понятие настолько растяжимое, что им можно оправдать что угодно — от смены министра до забастовки докеров в порту. Это был узаконенный, юридически безупречный рейдерский захват.

— Гениально, Бурак, — я медленно поднялся, отодвинув тяжёлое кресло. Я посмотрел на него и, выдерживая длинные паузы, начал медленно, отчётливо хлопать в ладоши. Звук в мёртвой тишине переговорной был оглушительным,