просто почувствовала, как воздух вокруг нас заледенел. Кемаль осёкся и побледнел, глядя куда-то мне за плечо. Я подняла глаза и увидела Максима.

Он стоял в метре от нас, его телефон был уже убран. Он не кричал, не хмурился. Его лицо было абсолютно спокойным, и от этого становилось страшно. Он медленно, почти лениво, подошёл к нам.

— Мне кажется, — его голос был тихим, еле слышным, но в нём звенела сталь, — Моя сестра и мой партнёр сказала вам «нет».

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к лицу Кемаля. Затем он опустил глаза на руку турка, всё ещё сжимавшую моё запястье. Медленно, с какой-то издевательской грацией, он поднял свою руку и положил её поверх руки Кемаля.

И я услышала тихий хруст.

Кемаль взвыл от боли и мгновенно разжал пальцы. Моя рука была свободна, но Максим не отпускал его.

— Мой партнёр не обсуждает дела в коридорах, — продолжил он всё тем же ледяным шёпотом, глядя турку прямо в глаза, — И я не помню, чтобы разрешал вам её трогать. Ещё раз увижу вас ближе чем на пять метров от неё вне зала переговоров, и наш контракт закончится, вместе с вашей карьерой. Я понятно объясняю?

Он сжал руку сильнее. Кемаль, белый от боли и страха, закивал, не в силах вымолвить ни слова.

Максим отшвырнул его руку с таким презрением, будто коснулся чего-то мерзкого.

— Убирайся, — бросил он.

Турок, потирая запястье, почти бегом скрылся за углом.

* * *

Мы ехали на виллу. Адреналин всё ещё бил в виски. Я смотрела на свое запястье, на котором остался красный след от хватки Кемаля.

— Не нужно было этого делать! — выпалила я, поворачиваясь к Максиму.

Максим посмотрел на меня, его брови сошлись на переносице.

— Чего именно?

— Этого спектакля! Этой демонстрации силы! Я сама могла с ним справиться!

— Справиться? — в его голосе прозвучала ирония, — Ты собиралась процитировать ему ещё одну конвенцию?

— Я не твоя собственность, которую нужно охранять! — буркнула я, чувствуя, как слёзы злости и унижения подступают к глазам, — Я так устала быть пешкой в твоих играх!

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым, взглядом, проникающим, казалось, в самую душу.

— Ты не права, — его голос был глухим, и в нём прозвучала такая усталость, какой я никогда раньше не слышала, — Ты не пешка.

Он сделал паузу, его глаза потемнели.

— Ты мишень. И пока ты носишь мою фамилию, даже в шутку, пуля, предназначенная тебе, полетит и в меня. Эти люди, Даша, они не играют по правилам. Они не остановятся ни перед чем, чтобы получить то, что им нужно. И сегодня ты видела лишь самое безобидное их проявление.

Я смотрела на него, и весь мой гнев испарился, оставив после себя лишь звенящий холод осознания.

— Так что прекрати изображать из себя героиню, — закончил он почти шёпотом, — и просто делай, что я говорю.

Максим констатировал жуткий, неоспоримый факт. Он впервые поставил нас в одну лодку не как хозяин и рабыня, а как две цели, связанные одной невидимой верёвкой.

Он сидел так близко, что я чувствовала тепло его тела. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах что-то тёмное, сложное и бесконечно одинокое.

Последний день в Стамбуле был похож на затяжную пытку в душной комнате без окон. Переговоры не просто зашли в тупик — они превратились в вязкое, липкое болото, из которого, казалось, не было выхода. Турки, униженные и злые после моего выпада с конвенцией, упёрлись рогом в вопросах банковских гарантий.

Их тактика была примитивна и эффективна: они выставляли всё новые и новые, заведомо невыполнимые требования, очевидно, пытаясь измотать нас, заставить совершить ошибку, вынудить пойти на уступки от безысходности.

Мы вернулись на виллу далеко за полночь, разбитые и выжатые до последней капли. Я чувствовала себя так, словно из меня высосали не только силы, но и саму душу, оставив лишь пустую, гудящую оболочку. Воздух на террасе, куда мы молча вышли, был прохладным и пах солью, увядающим жасмином и безнадёжностью. Перед нами на низком столике громоздились стопки документов, графиков и пустых кофейных чашек — наш штаб битвы.

— Они тянут время, — глухо произнёс Максим, сбрасывая пиджак на спинку кресла. Он провёл рукой по лицу, потирая глаза. Жест, полный такой неприкрытой, человеческой усталости, что я невольно замерла, наблюдая за ним. Броня дала трещину. Король на мгновение показал, что он смертен, — Ждут, что мы моргнём первыми.

— Они хотят реванша, — тихо сказала я, глядя на тёмные воды Босфора, где одинокий огонек корабля медленно полз к горизонту, — За то, что мы прижали их к стенке. Похоже, что это уже не бизнес, а вопрос их мужской гордости и чести.

— Честь? — он усмехнулся, — У этих людей нет чести. Только калькулятор в голове и яд в венах. Они ищут нашу слабую точку и хотят крови.

Мы молчали, погружённые каждый в свои мысли. Тишину нарушал лишь ленивый шелест ветра в пальмовых листьях и тот самый далёкий, тоскливый гудок корабля.

— Может, если мы предложим им другую схему гарантий? Через швейцарский банк? Более сложную, но с тройной верификацией? — я потянулась к стопке документов, пытаясь найти нужный файл. Мои веки были свинцовыми, буквы расплывались перед глазами, превращаясь в неразборчивые чёрные кляксы от усталости.

— Я думал об этом, — голос Максима был ровным, но я слышала в нём стальные нотки сдерживаемого бешенства, — Они откажутся. Им нужно не обеспечение сделки, они хотят увидеть моё унижение.

— Что ты имеешь в виду?

Он посмотрел на меня, и в его глазах полыхнул холодный, яростный огонь.

— Они хотят, чтобы гарантом выступил лично я. Всеми своими активами, не компания, а лично я, Максим Полонский.

Я вскинула на него глаза, и озноб пробежал по моей спине.

— Но это же безумие! Это полностью развяжет им руки! Любая провокация, любая подстроенная задержка — и они смогут запустить механизм отъёма…

— Всего, — закончил он за меня, и в этом одном слове прозвучал лязг металла, — Вот именно, они хотят не сделку, а хотят удавку на мою шею. И хотят, чтобы я сам её себе на шею надел и протянул им конец верёвки.

— Бред!

Я снова потянулась за документами, которые лежали на самом краю стола. Мне нужно было что-то делать, думать, искать лазейку, иначе мой мозг просто отключился бы от перегрузки. Рука дрогнула от усталости, тело больше не слушалось. Пальцы соскользнули с гладкой поверхности папки, и в следующее мгновение вся стопка — десятки листов с