был тяжёлым, пропитанным запахом мускуса, пота и его дорогого парфюма. И звуки… тихие, ритмичные шлепки кожи о кожу и прерывистые, сдавленные стоны.

Я замерла, как пойманный зверёк, не в силах ни пошевелиться, ни закричать. Мои глаза привыкли к темноте, и я увидела их.

На огромной кровати, в переплетении простыней, двигались два тела. Его спина как идеальный, выточенный из камня ландшафт напряжённых мускулов, покрытых бисеринками пота, а под ним бледное, изгибающееся тело Елены.

Её пальцы впивались в его плечи, её голова была запрокинута, а из горла вырывались тихие, почти болезненные всхлипы.

Он двигался в ней с отработанной, механической жестокостью. Мощно, глубоко, без капли нежности. Это был не акт любви, это был акт доминирования. Он не занимался с ней сексом — он её наказывал. За дневное унижение, за её ревность, за то, что она посмела забыть своё место.

Меня парализовало от ужаса и… чего-то ещё. Чего-то тёмного, липкого, отвратительного, что поднялось из самых глубин моей души. Я должна была закрыть дверь, убежать, сделать вид, что ничего не видела, но я не могла.

Я стояла и смотрела, как заворожённая, на эту первобытную, жестокую сцену.

И в этот момент он поднял голову, словно почувствовал мой взгляд, мой запах, моё присутствие.

Наши глаза встретились в полумраке комнаты.

Мир остановился и время замерло.

Я видела его лицо, искажённое гримасой напряжения.

Его глаза, тёмные, бездонные, в которых не было ни удивления, ни шока, ни смущения — в них полыхнул дьявольский, узнающий огонь.

Он меня видел, и он не остановился.

Наоборот.

С тихим, гортанным рыком, не отрывая от меня взгляда, он схватил Елену за бёдра и вошёл в неё ещё глубже, ещё агрессивнее.

Его движения стали рваными, яростными, почти зверскими.

Он больше не наказывал её — он делал это для меня.

Он трахал её, глядя мне прямо в глаза.

Каждый его толчок был ударом, предназначенным мне.

Каждое движение говорило: «Смотри! Смотри, что я делаю! Смотри, на что я способен! Это могло бы быть с тобой! Или будет!».

Елена закричала, то ли от боли, то ли от внезапного пика удовольствия, вызванного этой новой, животной яростью, но я уже не слышала её, я слышала только стук крови в своих висках.

Отвращение горячее и тошнотворное подкатило к горлу.

И ревность, жгучая, иррациональная, не к нему, а к этой близости, к этому вторжению, к тому, что он делил своё тело с кем-то ещё, пусть и так жестоко.

И… возбуждение. Предательское, грязное, унизительное.

Оно разлилось тягучей, горячей волной по низу живота, заставляя колени дрожать. Я ненавидела его и ненавидела её.

А себя я ненавидела себя больше, за эту постыдную реакцию моего тела.

Я не могла больше этого выносить, я развернулась и бросилась прочь.

Я не бежала, я летела по коридору, спотыкаясь в темноте, задыхаясь от слёз, которые хлынули из глаз.

Я нашла свою дверь, ввалилась внутрь, захлопнула её за собой и сползла по ней на пол, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

Я плакала.

Он сделал это намеренно, он превратил меня в вуайеристку и в соучастницу своей грязной игры.

Он показал мне свою самую тёмную, самую животную сторону и заставил меня признать, что во мне откликнулось что-то такое же тёмное.

Я сидела на холодном полу, обняв колени, и слёзы текли и текли, но потом, сквозь эту бурю отчаяния, начало пробиваться что-то другое, холодное и твёрдое, как стальной стержень, который вдруг вырос внутри моего позвоночника.

Хватит!

Хватит слёз и страха. Хватит быть жертвой в его спектакле. Он думает, что я теперь спрячусь в своей комнате и буду дрожать от одного его вида?

Я встала, подошла к зеркалу и посмотрела на своё заплаканное и жалкое лицо.

Я смотрела в свои глаза, пока они не стали сухими и ясными.

Я не буду плакать, и не буду прятаться.

Я изучу его, как самый сложный финансовый отчёт и найду его слабое место.

Я не позволю ему сломать меня, лучше я сама его сломаю, ну или по крайне мере, попытаюсь.

* * *

На следующее утро я проснулась за час до будильника.

Я приняла ледяной душ, сделала безупречную укладку, нанесла лёгкий, почти незаметный макияж, который скрыл следы бессонной ночи.

Я выбрала самый строгий и элегантный брючный костюм из своего скудного гардероба. Я была не Дашей Ольшанской — я была госпожой Полонской, мозгом многомиллиардной сделки. Все как ты хотел, Максим!

Я надела эту маску, и она идеально легла на моё лицо.

Когда я спустилась к завтраку ровно в восемь, они уже были там. Елена сидела, глядя в свою чашку с кофе. Её лицо было бледным и осунувшимся, на шее виднелся едва заметный багровый след — отметина его страсти. Она даже не подняла на меня глаз.

Максим, идеально выбритый и в белоснежной рубашке сидел напротив, как всегда, с планшетом.

Он поднял на меня взгляд и он ждал моей реакции.

— Доброе утро, — мой голос прозвучал ровно, холодно и до отвращения деловито.

Я села за стол и обратилась к нему так, словно вчерашнего вечера и сегодняшней ночи просто не существовало.

— Максим Сергеевич, я всю ночь думала над протоколом нашей встречи, и мне кажется, я нашла слабое место в позиции господина Йылмаза. Это касается пункта 4.3 о страховании логистических рисков. Они пытаются переложить на нас ответственность за форс-мажоры в зоне пролива, но, согласно международной морской конвенции, которую Турция ратифицировала в 2012 году, это их прямая зона ответственности. Если мы нажмём на этот пункт, мы сможем сэкономить до трёх процентов от общей суммы контракта.

Я говорила быстро, чётко, оперируя фактами и цифрами, я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

Я видела, как на его лице удивление сменилось замешательством. Он ожидал чего угодно, но не холодного, профессионального тычка прямо в его деловое сердце.

— Интересно, — медленно произнёс он, откладывая планшет, — Покажи мне свои расчёты.

Я протянула ему свой блокнот. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и в этот раз я не отдёрнула руку — я выдержала этот разряд, глядя ему прямо в глаза с ледяной, вежливой улыбкой.

Игра началась, и правила были мне известны.

Глава 15

Поездка в офис следующим утром была похожа на путешествие в вакууме.

В стерильном, кондиционированном воздухе автомобиля тишина была настолько плотной, что, казалось, её можно было разрезать ножом. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах, заполняя