А может, это я был неправ? Может, её мать была хорошей женщиной? Может, это я, со своим подростковым эгоизмом и своей болью по умершей матери, разрушил их брак? Я отравил атмосферу в доме своей ненавистью, своим презрением. Я сделал всё, чтобы она почувствовала себя чужой, и она ушла. А отец… он снова остался один. Из-за меня?

Эта мысль была невыносимой. Она ломала фундамент всей моей жизни, в которой я всегда был прав.

Когда забрезжил рассвет, гроза утихла и небо над Стамбулом было чистым, умытым, словно обновлённым, мягкий голос из динамиков сообщил, что вылеты разрешены.

Мы шли по коридору к нашему гейту в полном молчании, но это была уже другая тишина. Не враждебная, не ледяная, а какая-то хрупкая, наполненная недосказанностью и только что открывшейся, пугающей возможностью понять друг друга.

Когда мы садились в машину в Москве, я, не задумываясь, взял её небольшой чемодан из рук Виктора и сам положил его в багажник. Она удивлённо посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Дорога до особняка прошла в том же молчании, но я больше не смотрел на неё как на врага. Я смотрел на неё и видел не дочь моей мачехи, я видел девушку, которая скорбит о моём отце так же сильно, как и я.

В эту ночь для меня что-то поменялось, точнее, — абсолютно всё.

Глава 19

МАКСИМ

Неделя, последовавшая за нашим возвращением из Стамбула, была похожа на затишье после ядерного взрыва. Воздух в офисе был густым, наэлектризованным, но тихим. Пыль осела, и на руинах моей прежней уверенности в собственном всемогуществе начали пробиваться ростки чего-то нового, непонятного и, откровенно говоря, пугающего.

Хрупкая, едва уловимая нить перемирия, протянувшаяся между мной и Дашей в той VIP-комнате аэропорта, не оборвалась. Она вибрировала, натянутая до предела, но держалась. Мы оба, словно два сапёра, ступали по этому новому минному полю наших отношений с предельной осторожностью. Ледяная стена, которую она так усердно возводила, никуда не делась, но в ней появились крошечные, едва заметные трещины, сквозь которые просачивалось что-то похожее на… понимание?

Я выпустил её из «аквариума».

Это решение, принятое на автомате, оказалось самым верным из всех, что я принимал за последний год и она расцвела в своём новом кабинете. Не как тепличный цветок, а как хищное, умное растение, добравшееся до солнца, которое теперь раскидывало корни и, казалось, готовилось к охоте. И это, сука, было чертовски притягательно.

Олег Иванович, смотрел на неё с благоговением, как на финансовое чудо. Он, этот старый циник, сам был поражён её проницательностью.

— Максим Сергеевич, — тараторил он мне после одного из совещаний, где Даша буквально разделала под орех отчёт целого финансового отдела, — Это же просто… феерия! Она видит структуру сделки так, как никто из нас! Мозги, Максим Сергеевич, мозги! Такие в наших кругах не валяются!

Юристы, которых она гоняла в хвост и в гриву, выходя из её кабинета, выглядели так, словно их пропустили через центрифугу — помятые, но в их глазах читалось нескрываемое уважение. Она не просто знала своё дело — она жила им. Она видела лазейки там, где другие видели тупик, и находила риски там, где все видели лишь блестящие перспективы.

Мой отец был бы в восторге.

Эта мысль теперь не вызывала во мне приступа ревности, которая раньше скручивала нутро, только глухую, ноющую боль и странную, тёплую гордость. От этого открытия стало не по себе. Я, блядь, гордился ей.

— Максим Сергеевич, звонил Козлов, — доложила Елена по селектору. Её голос был механически ровным, идеальным, но я различил в нём нотки затаённой, ядовитой обиды, которые появились после Стамбула. Каждый раз, когда я говорил с ней, чувствовал её скрытое недовольство. Она, конечно, вела себя безупречно, но её взгляды на Дашу стали почти осязаемыми, полными неприязни.

— И что этот старый хрен хотел? — бросил я, не поднимая головы от отчётов.

— Настаивает на том, чтобы присутствовать на подписании контракта с турками, — невозмутимо продолжила Елена, — Говорит, как будущий партнёр и родственник, он должен быть в курсе всех ключевых сделок. Ему важно показать свою вовлечённость.

Я сжал в руке ручку так, что побелели костяшки. Этот старый лис не унимался, он лез, как таракан, во все щели, пытаясь пометить мою территорию. Мою, блядь, территорию!

— Елена, соедините меня с Игорем Борисовичем, — приказал я, стараясь сохранить спокойствие, — И принесите мне кофе. Двойной эспрессо, без сахара. И поживее, пожалуйста.

Через минуту в трубке раздался его елейный, пропитанный самодовольством голос.

— Максимушка, здравствуй, дорогой! Сокол ты мой ясный! — заворковал он так сладко, что у меня чуть зубы не свело, — Долетели слухи, что ты там турок этих нагнул, как надо! Слышал, твоя новая протеже, Дарья, проявила себя блестяще! Молодец, хватка отцовская! Вот я и подумал, надо бы мне подъехать на подписание, посмотреть в глаза этим басурманам, поддержать тебя, так сказать. Мы же теперь почти семья!

«Семья». Это слово в его исполнении звучало как угроза, как ловушка. Как, сука, оковы на моих запястьях.

— Игорь Борисович, я ценю вашу заботу, — мой голос был холодным, — Но подписание — это закрытое корпоративное мероприятие. Протокол не предусматривает присутствия третьих лиц, не имеющих прямого отношения к сделке. И Даша не «протеже». Напоминаю, она — совладелец.

— Ну что ты, как не имеющих! — фальшиво рассмеялся он, игнорируя моё последнее замечание, — Я что, чужой тебе человек? Да что там я! Оливия уже платье для помолвки выбирает! Она каждую неделю шлёт тебе сообщения, а ты ей не отвечаешь! Ты же понимаешь, какой это уровень, Макс? Наш союз — это не просто сделка, это, блядь, политическое заявление! А ты мне тут про протоколы!

Я прикрыл глаза. Политическое заявление? Какое, на хуй, помолвочное платье? Он говорил о моей жизни так, будто это очередной строительный проект, очередной актив, который нужно грамотно оформить. И в этом проекте мне отводилась роль послушного мальчика.

— Мой ответ — нет, Игорь Борисович. Повторюсь, это закрытое мероприятие. И это не обсуждается. Если хотите обсудить наше слияние, а не мою личную жизнь или выбор платья вашей дочери, назначьте встречу на следующей неделе. Мой секретарь свяжется с вами. А сейчас, извините, у меня совещание.

Я сбросил звонок, не дожидаясь его ответа. Чувство было такое, словно я только что отбился от стаи комаров, но знал, что он так просто не отступит. Этот шакал будет караулить добычу до последнего.

Вечером, когда офис превратился