— А вы разбираетесь в живописи? — спросила Черкасова неожиданно.

— Немного.

— Немного — это как?

Ирина перестала говорить и с любопытством посмотрела на нас.

Я пожал плечами.

— Знаю разницу между Репиным и Серовым. Знаю, почему Врубель сошёл с ума и был ли он гениален до или после. Знаю, что в Эрмитаже есть картина Рембрандта, которую вешают в неправильном освещении, и смотрители этого не замечают.

— Какая? — спросила Маша мгновенно, без паузы.

— «Флора». Левый угол холста в тени. Там рука, которую Рембрандт написал поверх первого варианта, видна только при боковом свете. Они вешают картину так, что этот свет перекрыт.

Секунда тишины.

— Я была там пару дней назад, когда Эрмитаж открывали для посещений, — сказала девушка медленно. — Смотрела на эту картину. И не увидела.

— Теперь увидите.

Волков переводил взгляд с меня на Марию и обратно с видом человека, который следит за партией в шахматы и не уверен, кто выигрывает. Ирина тихо улыбалась в бокал.

Шампанское почти допили.

Друг, уже заметно пьяный или всё же хорошо изображающий пьяного, хлопнул меня по плечу:

— Ну что, герой, поехали дальше? — Дима сделал паузу, давая интриге повиснуть. — Есть одно место, «Сириус». Слышал?

Я покачал головой.

— Не удивлён. Туда просто так не попадают. Закрытый клуб: членство по рекомендации, список на год вперёд. Зал на Английской набережной, вид на Неву. Публика… — Волков сделал неопределённый жест рукой, — скажем так, вся элита, которую ты не видишь на официальных приёмах, но которая на самом деле решает. Военные советники, маги первого круга, пара промышленников из тех, что без титулов, но с деньгами. Сегодня там концерт: камерный квартет, программу не смотрел, это не главное. А потом уже без музыки, — он подмигнул. — Девушки, вы с нами? Вас запишут как моих гостей.

Ирина вопросительно посмотрела на Марию. Та поставила бокал.

— А почему бы и нет.

— Поехали, — сказал я коротко и встал.

Мы вышли на улицу.

Ночь обняла прохладой, пахло рекой. На Невском гудели автомобили.

Волков ловил такси. Стоял на самом краю тротуара, подняв руку, и смотрел вдоль набережной. Я заметил, как он перестал улыбаться. Лицо стало спокойным, сосредоточенным. Он смотрел в тёмное стекло подъезжающей машины и на секунду превратился в кого-то другого: не в загульного собутыльника, а в хищника, выслеживающего добычу.

Потом он снова улыбнулся и обернулся к нам:

— Садитесь, места хватит!

В такси была теснота. Я с девушками оказался сзади: Ирина слева, прижалась бедром, положила голову мне на плечо. От неё пахло духами, сладкими, чуть приторными.

Мария села справа. В полутьме салона её глаза блестели. Девушка смотрела в окно или делала вид. Её плечо почти касалось моего, но Черкасова держала осанку прямо, не разрешая себе расслабиться. Только пальцы, сжимавшие маленькую сумочку, чуть побелели.

Такси тронулось. Поплыли фонари на фоне белых петербургских ночей.

Я думал о «Сириусе». О том, кого Волков хочет мне показать или кому хочет показать меня. О клубе «Избавители от скверны» и о том, зачем я вообще нужен в этой компании.

Плечо Марии наконец чуть сдвинулось, совсем немного, почти незаметно. Оно коснулось моего. Девушка не обернулась. Смотрела в окно.

Я тоже смотрел в окно.

Ночной Петербург скользил мимо, и я думал о том, что самые интересные вечера — это те, которые начинаются как обычные.

Глава 10

Открыл глаза и привычно уставился в потолок. Знакомая сеть трещин на штукатурке, ползущая от розетки люстры к углу. За те годы, что я жил здесь, она не изменилась ни на миллиметр. Я изучал этот лабиринт столько раз, что мог бы нарисовать его с закрытыми глазами.

Слева лежала девушка. Волосы спутались и прилипли к потной шее. Одеяло сползло, открыв плечо и изгиб талии. На бедре я заметил тёмную родинку, размером с горошину. Взгляд сам зацепился именно за неё.

Память фиксирует такие детали, и потом годами не выбросишь. В воздухе ещё стоял сладковатый запах духов, уже почти выветрившихся за ночь.

Утром голова думает иначе. Чище, что ли.

Осьминог.

Восемь щупалец из одной точки. Гравировка на внутренней стороне браслета, я запомнил её намертво, каждую линию, каждый изгиб. Металл тяжелее свинца, тёплый изнутри, будто там горела свеча. Поток энергии чудовищный, как у работающей фабрики.

Имя Артём.

Человек под мостом с пустыми глазами повторял его как заклинание.

«Артёму может это не понравиться». Кто этот Артём?

Девушка рядом шевельнулась, пробормотала во сне что-то невнятное. Я замер, дыхание у неё осталось ровным. Спит. Устала за остаток ночи, что мы провели вместе.

Осторожно вытащил руку из-под её головы, сел на край кровати. Во рту сухо. Магия жизни за ночь сделала своё дело: прошлась по крови, вывела остатки алкоголя, разогнала лёгкое воспаление в желудке.

Маги жизни похмелья не знают: пока спишь, источник работает сам, методично, как ночной сторож. Голова свежа, тело слушается, источник под завязку наполнен маной и её стало больше, чем ещё неделю назад. Раскачка источника всё ещё шла, а значит, пятый уровень для меня не предел.

Контролируемое расслабление — моя тактика — дало сбой, но где именно я вчера перебрал, сейчас не хотелось думать.

Встал, накинул штаны, ноги коснулись прохладного пола. У дверей в спальню задержался на секунду, но так и не обернулся. Вышел в коридор, прикрыл дверь.

Тишина. Только часы на лестнице тикали: старые, напольные, доставшиеся от прежних хозяев дома.

Я спустился в гараж.

Встал посреди него, не включая свет. Лёгкий запах масла, ощущение спящей в металле звериной мощи и открытой дороги, ждущей только поворота ключа. У верстака все ещё стоял «Спутник», которым я занимался вчера. Если сегодня будет время, займусь «Уралом». Посмотрел на инструменты: они висели над столом, каждый на своём месте. Всё понятно. Всё как надо.

Я постоял так минут десять. Просто дышал. А потом повернулся к лестнице и поднялся на кухню. Пора возвращаться к реальности.

Холодильник встретил меня засохшим сыром, банкой солёных огурцов и луковицей с зелёными перьями. Холостяцкий быт во всей красе.

Вчера я вроде обещал завтрак?

Или не обещал?

Но так принято. Не дело, когда гость уходит голодным.

Подошёл к окну, открыл. Фонтанка блестела под утренним солнцем, по воде скользили лодки. На набережной прямо на парапете сидело несколько детей с удочками.

— Санька! — крикнул я.

Один из мальчишек, лет двенадцати, в яркой кепке и старом пиджаке, дёрнулся и обернулся. Узнал и тут же расплылся в