народами и расами, но только на равных условиях и при наличии запрета на любое европейское влияние. «Мы хотим быть теми, кем являемся: бразильцами, – говорили Салгаду и его последователи. – По-варварски, без ограничений, без научного самоанализа, без психоанализа и без теорий»[96]. Бразилец, по их мнению, был существом скорее духовным, чем рефлексивным, не любил систематизации и теории, склонялся к мистицизму и действию. В частности, к борьбе против всего чуждого. Как тот авангард, что выступил интеллектуальным стимулом для Доктора Атля, «зелено-желтые» не были заинтересованы в совершенствовании художественного или поэтического стиля. Их устраивал мистический подход, направленный на избавление бразильцев от всех препятствий и контаминаций, которые мешали им быть бразильцами. Они боролись против буржуазии, против капитализма, против коммунизма; они требовали культурного и интеллектуального освобождения, полной деколонизации, чтобы Бразилия могла, наконец, производить собственную мысль. «Национализация нашей ментальной жизни, наших обычаев»[97] – вот чего они хотели; разворот к реакционным фантазиям. Ответы на проблемы не нужно было изобретать, как говорил Марти, и тем более импортировать, как считали космополиты. Ответы уже были здесь, в традициях и религиозном чувстве народа. Бразилию нужно было найти, как бога, потому что вера в родину и вера в спасение должны быть одним и тем же.

Неудивительно, что Салгаду постепенно начал испытывать отвращение к городам, которые так прославляли «Клаксон» и Марио де Андраде. В книге «Литература и политика», вышедшей в 1927 году, он задавался вопросом, не представляет ли «космополитизм некоторых районов Бразилии величайшую опасность для судеб нации»[98]. Миграция крестьян в города беспокоила его, поскольку из-за этого терялась связь с землей, а моральные границы оказывались открыты для иностранного влияния. Поэт Кассиану Рикарду также выступал против космополитизма, особенно пау-бразильского. Открывать Бразилию в Париже, как это сделал Освалд, казалось ему нелепым. Бразилию нужно было открывать в самой Бразилии, и, конечно, не в городах, где распад идентичности и неустойчивость национальных чувств лишь поощрялись, а в ее провинциях.

Националисты, которым суждено было не принимать иностранное, все больше сопротивлялись ему, в то время как космополиты искали все более новые и рискованные способы установления связи между Бразилией и остальным миром. И снова Тарсила стала для Освалда источником вдохновения. В 1928 году она написала картину, которая ослепила поэта. Это была фантастическая фигура, своего рода гигантский человек с огромной ногой и крошечной головой, сидящий на холме рядом с кактусом под палящим солнцем (“Abaporu”, 1928). Освалд и его друг Рауль Бопп, тоже поэт, окрестили его Абапору: «аба» означает «человек», а «пору» – «который ест»: это был своего рода примитивный антропофаг, укорененный в земле (на это указывали огромные ступни), но созданный с помощью изысканного синтеза различных зарубежных течений искусства, от конструктивизма до кубизма Леже. Без Европы Абапору не появился бы. Не мог бы существовать и гигантский людоед Пьетро Пьетра, придуманный Марио де Андраде в романе «Макунаима» (1928): итальянец и в то же время индеец, ступни которого, как у курупиры[99], обращены назад. Эти вымышленные персонажи воплощали и разрешали все противоречия и всю напряженность между национальным и космополитическим.

Абапору, человек, который ест, отныне будет прожорливым антропофагом, каннибалом с очень хорошим желудком – эклектичным и очень свободным, как говорил Хирондо, – способным переварить все инокультурные влияния, которые могли бы питать бразильскую идентичность. «Я тупи, играющий на лютне»[100], – писал Марио де Андраде в «Безумствующей Паулисее», а в его романе «Макунаима» герой, дикарь, приезжает в Сан-Паулу и с изумлением обнаруживает лифты, автомобильные клаксоны, механический шум. Таков был бразильский антропофаг: тупи, научившиеся играть на лучших европейских инструментах; тупи, ослепленные западной модерностью и воспевающие ее; тупи, укорененные в своей земле, но способные усвоить любое достижение иностранной культуры. Они были не просто основой космической расы, как считал Салгаду, но чем-то гораздо большим. Они были переводчиками, которые переводили весь мир на бразильский язык и своими новаторскими смешениями и незамысловатым синкретизмом обновляли и расширяли национальную и общечеловеческую культуру. Метисофильские фантазии могли привести в две совершенно разные точки: к единообразию и силе расы, как хотели Васконселос и Салгаду, или к сложности и постоянным экспериментам, к чему стремились антропофаги.

Последние по-новому осмысляли отношения между национальным и иностранным; они отвергали как концепцию чистоты и ариэлистское отождествление латиноамериканца с воздухом и духом, так и националистические и околофашистские идеи, стремившиеся очистить умы от колониальных элементов; вместо этого они предпочитали считать себя обыкновенными людьми, зараженными всевозможными влияниями и способными создать на их основе полностью бразильскую культуру. Синтез этих идей породил антропофагическое движение и его орган – «Журнал антропофагии», который выходил в два этапа – в два «укуса» – с мая 1928 по январь 1929 года и с марта по август 1929-го. Освалд де Андраде опубликовал на его страницах «Антропофагический манифест» – эссе, которое притязало не на интегрирующего тупи Салгаду, не на доброго улыбчивого дикаря, склоняющегося при появлении иностранца, а на плохого варвара, который пожирает все, что привлекает его внимание, чтобы сделать это своим. Универсальная культура будет бразильской, говорил поэт, если антропофаг переварит ее в бразильском желудке. Нет никаких запретов; акклиматизировать можно любой экзотический объект. Тупи – космополит и, если ему захочется, может говорить по-английски или по-французски. «Естественный человек, которого мы выбрали, – писал Освалд в июне 1929 года в журнале, – с легкостью может быть белым, носить пиджак и летать на самолете»[101]. Как и Фабио Касерес из романа «Дон Сегундо Сомбра», антропофаг может путешествовать по миру и впитывать культурные влияния, не теряя своих корней тупи – этот вывод три десятилетия спустя будет иметь огромное значение для таких музыкантов, как Каэтану Велозу и Жилберту Жил.

Как и следовало ожидать, Плиниу Салгаду так и не стал приверженцем этих идей. Напротив, его национализм все более радикализировался. В 1927 году он и Менотти дель Пиккьа пришли в политику и были избраны депутатами штата Сан-Паулу. Хотя они были членами Паулистской республиканской партии, партии Марио де Андраде и Тарсивалда, их молчаливое согласие с буржуа Сан-Паулу продолжалось недолго. Внутри партии они создали группу «Национальное действие», с помощью которой пытались навязать «зелено-желтую» повестку. Когда это им не удалось, Салгаду основал новый авангард – «Школу тапира», группу, которая усилила его враждебность ко всем европейским идолам, наводящим дрему на бразильскую кровь.

Радикальнее стала и его поэзия. В последующие годы он писал апокалиптические стихи: «Быть может, Иезекииль взирает благосклонно, / как моя Родина России продается; или как янки, злорадствуя, смеется, что тиран, / и сталкивает Бразилию в могилу?»[102] Писал он и филиппики в адрес режима с призывами к революции: «Проклятый режим! / Никто не серьезен! / Я наше мучение! / Я наша нищета! / Больше никто