в опубликованном в 1926 году романе Рикардо Гуиральдеса «Дон Сегундо Сомбра» – самом значительном романе аргентинского креолизма. Речь в нем идет именно о том американском элементе, по которому ностальгирует Борхес, о том, что было обретено в контакте с землей и национальными обычаями и что затем стало источником особой силы для завоевания мира. Роман повествует о становлении Фабио Касереса – юного сироты, который тому, чтобы жить с тетками, предпочитает расти рядом с доном Сегундо, серьезным и сдержанным гаучо. Под его опекой, испытывая дикий субстрат пампы и выполняя самую тяжелую сельскую работу, Фабио постепенно вырабатывает характер настоящего гаучо. Он счастливо живет на свободе, ежедневно контактируя с природой, пока однажды не получает неожиданное известие. Он унаследовал большое состояние, которое позволит ему покинуть деревню и уехать в большой город, чтобы заняться литературным творчеством. Юноша колеблется в недоумении: он не знает, кем ему лучше быть – космополитичным, но никаким, или полнокровным гаучо, проникнутым национальной сутью. Он обращается к дону Сегундо, и тот открывает ему секрет – ключ к космополитическому креолизму: «Если ты действительно гаучо, ты не должен меняться, потому что куда бы ты ни пошел, твоя душа пойдет впереди, как вожак табуна»[86].

В этом и заключалась литературная конкретность латиноамериканской специфики, особый ключ к нашему космополитизму: у нас, американцев Анд, пампы, эхидо[87], джунглей, предместий или даже современных хаотичных мегаполисов, другая закваска. Мы привили себе элемент дифференциации, чуждый любой западной традиции, который позволил нам ассимилировать европейскую культуру и участвовать в ней в особом новом качестве. Таково было великое открытие латиноамериканского авангарда. Мы можем легко переходить от народного к универсальному, от дикого к цивилизованному, от сельского к городскому, от коренного чувства к европейской форме, от незападного к наиболее модерному. Это привилегия: мы можем находиться в двух местах одновременно; одной ногой в сельве, а другой – в самолете, одним глазом смотреть на затерянный в прошлом доиспанский мир, а другим – на культурные и технологические возможности будущего. «Америка, Америка моя: от вопля дикаря / до радио морзянки», – писал Карлос Пельисер в «Камне жертвоприношений». Это была уже не старая борьба между цивилизацией и варварством, характерная для Латинской Америки XIX века. Теперь дикари находились внутри цивилизованных людей. Уидобро называл себя варваром, культурным и антикультурным, метафизическим животным, переполненным тревогами, и не зря Доктор Атль и Васконселос считали себя потомками фантастической Атлантиды, ведь нам принадлежали и мифическое прошлое, и утопическое будущее. Происхождение и судьба. Новый человек вне времени. Воплощение всех времен и мест, призванное создать новые традиции, которые будут активно участвовать в судьбе человечества.

Такова была грандиозная амбиция космополитического авангарда, черпавшего жизненную силу и мощь в местных корнях, в национальности; великая мечта, которая тем не менее была повержена под натиском самовластия и национализма. Мужественные и патриотичные гаучо, задиры с ножом наперевес, ставившие честь превыше жизни, убивавшие или погибавшие сами, чтобы очистить свое имя от малейших пятен, в 1930 году вышли из стихов, басен и анекдотов XIX века и взяли власть силой. В конечном итоге гаучо не только не стали универсальными, но и даже не покинули свою родину. Они воцарились во дворцах и оттуда решали великий вопрос латиноамериканской идентичности единственным доступным способом: навязав ультранационалистические и околофашистские режимы.

Изобретение Бразилии: космополитический авангард vs авангард националистический

Крестьяночка в костюме от Poiret,

Сан-Паулу в твоих глазах истомой тает,

Что не видали ни Париж, ни Пикадилли,

Ни в Севилье,

Где вожделеньем исходили

Мужские взгляды вослед твоим шагам.

Свист паровоза и жука полет

Пронзают чистый воздух моей Бразилии.

Древний Конгоньяс утопает

В процессиях Минас-Жерайс.

Зеленый шум в просторе голубом

Резцом пропилен

На красной пыли.

Небоскребы,

Форды,

Виадуки,

Запах кофе

В обрамленной тишине.

Освалд де Андраде, «Ателье»[88]

Разве могли поэты 1920-х годов представить, что своими призывами к возрождению, действию и отвоеванию национальных символов они дадут жизнь опасным демонам? Кардоса-и-Арагон мог высмеивать родной город Антигуа, говоря, что люди там рождаются не от оргазма, а от зевоты; он мог презирать американское спокойствие и скупость; он мог писать: «Я родился, ненавидя монотонность / душ в покое» и ссылаться на «пшеничные поля сражений / русских степей», потому что в 1920-е годы все было праздником и творчеством. Господствовала вера в новое, в то, что это новое способно перевернуть жизнь с ног на голову. Никто не знал об идеологических формулах и их возможных последствиях; никто не знал еще, что локализм с парой капель религии, горсткой ностальгии по испанизму, толикой героизма или невозможной тоски по чистоте культуры может мутировать в фашизм или что, лишенный героизма и облаченный в жертвенность, он может привести к левому национал-популизму.

В Бразилии с этими элементами, пытаясь изобрести национальную идентичность, играли все авангардисты. Из-за этого все их выражения имели националистический привкус, но, как отметил критик Алсеу Аморозу Лима, были и фундаментальные различия. Динамизм Марио де Андраде и Луиса Араньи – одно, примитивизм Тарсилы ду Амарал и Освалда де Андраде – другое, а возвышенный патриотизм Менотти дель Пиккьа, Плиниу Салгаду и Кассиану Рикарду – совсем иное. В таких странах, как Аргентина, Уругвай и Бразилия, куда хлынули мощные миграционные потоки и которые благодаря динамичным портам куда сильнее были связаны с Англией, чем с Боливией, призывать к американизму оказалось намного сложнее, чем в странах вроде Перу или Никарагуа. Действительно ли Аргентина и Уругвай собирались обратить свои взоры внутрь, к Парагваю и Андам, и перекрыть каналы торговых и культурных связей с Европой, которые принесли обеим странам завидное процветание? Действительно ли Бразилия собиралась отвергнуть пример Аргентины и присоединиться к антиимпериалистической и американистской борьбе? Эти вопросы возникли в 1920-е годы и поставили перед художниками множество дилемм. Первая реакция была скорее космополитической и городской. Вскоре после Недели современного искусства Марио де Андраде основал журнал «Клаксон», который склонялся к интернационализму и отстаивал прогресс и науку; в нем публиковались основные представители бразильского авангарда, включая тех, кто впоследствии возглавил важнейшие метисофильские и националистические течения.

В первое время «Клаксон» выражал непоколебимую веру в динамичное будущее, в свободный стих, в город; он олицетворял собой отказ от цепляния за прошлое и выступал за «экстирпацию слезных желез»[89], то есть за отказ от романтической ностальгии и богемной тоски. Одни поэты, как Освалд де Андраде, хотели дистанцироваться от парнасской чувствительности, потому что она была стара, отжила свой век; другие, как Плиниу Салгаду, – потому что она была чуждым эстетическим течением. Оба хотели