— Вывод: субъект либо говорит абсолютную, кристально чистую, дистиллированную правду, — заключил он с непоколебимой логикой машины, — либо он является патологическим лжецом такого запредельного, галактического уровня мастерства, что его способности к обману выходят за рамки моего понимания и, возможно, даже законов физики.

Гюнтер снова сделал драматическую паузу, а затем добавил, словно делясь своим личным, экспертным мнением, которое никто не спрашивал:

— Учитывая его простодушное и слегка растерянное выражение лица, йа склоняюсь к первому варианту. Für einen Superspion sieht er zu verwirrt aus (Для супершпиона он выглядит слишком растерянным).

После этого исчерпывающего заявления на мостике повисла гробовая тишина. А потом Кира прыснула со смеху, поспешно прикрыв рот ладонью. Даже Семён Аркадьевич не выдержал, и на его суровом, обветренном лице промелькнула тень кривой усмешки. Я же просто стоял, не зная, как на это реагировать. С одной стороны, меня только что публично назвали простодушным и растерянным. С другой — официально подтвердили, что я не вру. Наверное, это была победа.

Капитан махнул рукой, стряхивая с себя остатки веселья.

— Ладно, проехали. Значит, будем считать, что ты у нас уникум с сюрпризами. Ходячий ящик Пандоры. Но если из тебя в следующий раз полезет умение жонглировать антиматерией или дышать вакуумом, будь добр, предупреждай заранее. Мне нужны валидол и время, чтобы к такому подготовиться.

Он отвернулся к своей карте, давая понять, что разговор окончен. Но я видел, как Лиандра всё ещё смотрит на меня из своего тёмного угла. В её взгляде больше не было страха или недоверия. Только безграничное, почти пугающее научное любопытство. Она смотрела на меня как на самую главную загадку в своей жизни, как на недостающий элемент в какой-то великой теории. И я отчётливо чувствовал, что она не успокоится, пока не разгадает её до самого конца, чего бы ей это ни стоило. От этого по спине пробежал холодок.

* * *

Разговор с капитаном на мостике был жёстким, но, как ни странно, после него стало легче. Да, Гюнтер что-то пробурчал о моей профнепригодности, но его слова утонули в общем шуме корабельных систем, которые, казалось, заработали с новой силой. Гнетущая тишина, висевшая на «Полярной Звезде», наконец-то рассеялась. Воздух перестал быть плотным, и дышать стало свободнее. Конечно, капитан всё ещё изредка бросал на меня косые взгляды, когда я проходил мимо, но в них уже не было прежнего гнева — скорее, строгое наблюдение.

Я с головой ушёл в работу, которую мне щедро подкидывала Кира в машинном отделении. Мне даже начало нравиться копаться в механизмах, чувствуя себя частью огромного организма корабля. С Лиандрой мы тоже стали пересекаться чаще. Иногда я замечал, как она смотрит на меня в столовой или когда мы сталкивались в коридоре. В её взгляде проскальзывало любопытство, но она тут же отводила глаза, словно смутившись. Наше общение по-прежнему ограничивалось короткими «привет», но теперь они звучали иначе — не как способ поскорее закончить разговор, а как что-то, что могло бы стать его началом. Она держала дистанцию, но эта дистанция уже не казалась ледяной пропастью.

Эта странная, но уже не напряжённая игра продолжалась несколько дней. Я как раз закончил помогать Кире с заменой масляного фильтра и, весь перепачканный смазкой, но довольный собой, вышел из машинного отделения. Я сделал всего шаг и буквально налетел на кого-то. Прямо за дверью стояла Лиандра, и от неожиданности она чуть не упала.

— Владислав, — её голос прозвучал сухо и официально, как зачитанный по уставу приказ. Ни тени эмоций. — Мне нужно, чтобы ты зашёл в медотсек. Я хочу взять повторные анализы.

Я даже бровями от удивления повёл.

— Снова? Доктор, вы же совсем недавно брали. Что-то не так?

— Твоя биология показывает нестабильные результаты, — отчеканила она, глядя не на меня, а куда-то в стену за моей спиной. — После того, что случилось на Скальдии, и после твоего контакта с артефактом, я обязана держать твои показатели под контролем. Это вопрос безопасности. Для всего экипажа. И для тебя тоже. Жду через пять минут.

Она даже не стала слушать, что я ей отвечу. Просто развернулась на каблуках и ушла своим фирменным, идеально ровным шагом, оставив меня в полном недоумении.

Делать нечего, пришлось тащиться в медотсек. Я уже чувствовал себя здесь как дома. Привычно уселся на край кушетки, закатал рукав комбинезона. В нос ударил знакомый запах стерильности. Лиандра подошла с каким-то новым, навороченным анализатором и шприцем. Её движения, которые я привык видеть идеально точными и выверенными, сегодня казались какими-то… рваными. Она долго водила пальцем по моей руке, пытаясь нащупать вену, и я почувствовал, какими холодными были её пальцы. Даже сквозь мою кожу пробирало.

Наконец игла вошла в вену. Она набрала полную пробирку моей тёмной крови и отсоединила её от шприца. Но вместо того, чтобы сразу вставить её в анализатор, как она делала обычно, Лиандра просто застыла. Она стояла ко мне спиной и смотрела на эту пробирку так, словно видела в ней не кровь, а какое-то предсказание будущего. Тишина в медотсеке стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.

— После того, что между нами было… — вдруг произнесла она очень тихо. Её голос дрогнул, и вся её напускная холодность куда-то испарилась. — Я не могу отделаться от одной мысли. Глупой, совершенно нелогичной.

Я опешил от такой смены тона. Это была не доктор Лиандра, холодный учёный. Это была просто женщина.

— Какой мысли? — спросил я шёпотом, боясь спугнуть этот момент.

Лиандра медленно обернулась. Её маска идеального профессионала дала трещину, и я увидел то, что она так тщательно скрывала. В её огромных, чуть светящихся в полумраке глазах плясали озорные чертята.

— Что я хочу продолжения, — прошептала она.

И в следующую секунду, не дав мне ни единого шанса что-то сказать или даже подумать, она шагнула ко мне. Её тонкие, холодные руки легли мне на плечи, она притянула меня к себе и поцеловала.

Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, что был между нами в ту ночь, когда мы оба были под влиянием странной музыки артефакта. Тот поцелуй был как вспышка, как удар молнии — дикий, животный, инстинктивный. Этот же был совсем другим. Он был осознанным, немного горьким от долгого молчания и до краёв наполненным отчаянной, почти болезненной нежностью. Целовалась не машина для анализов, а женщина. Уставшая, запутавшаяся женщина, которая устала быть сильной и всё раскладывать по полочкам. Женщина, которая просто хотела почувствовать, что она живая.

Я не оттолкнул