двери франкмасонству и коммунизму. Поэтому он подумывал, не назначить ли регента, который гарантировал бы преемственность режима. Франко по-прежнему возмущало, что дон Хуан желает быть королем всех испанцев. «Это невозможно, – сказал он, – чтобы победитель в войне уступал власть побежденному»[3097].

В марте 1963 года каудильо созвал сто шестьдесят членов Национального совета. В 1957 году Франко отстранил Фалангу от политики, лишил ее доступа к экономическим рычагам и заставил заниматься трудовыми отношениями. Стачки 1962 года показали никчемность фалангистской синдикалистской организации. Теперь он считал Фалангу запятнанной и бесполезной, поэтому в речи о рабочем законодательстве режима, в значительной мере написанной Фрагой, каудильо снова не упомянул о Фаланге. Он говорил только о Движении, которое назвал «совместным предприятием всех испанцев», и призвал членов совета помочь в совершенствовании инструментов государственного управления. Открыв дебаты, Франко надеялся создать в Европе впечатление, будто он намеревается предпринять либерализацию. Каудильо также инспирировал в Испании слухи о том, что подобные планы означают одно: он считает 1964 год, год 25-й годовщины окончания Гражданской войны, подходящим моментом для ухода от власти[3098].

Радужные политические надежды на фоне убогого социального положения в условиях экономического прогресса вызывали брожение в рабочей среде и приводили к забастовкам. Неизбежным франкистским ответом были репрессии.

Сам каудильо, однако, был искренне убежден, что руководит раем индивидуальной свободы. «В Испании, – говорил он Пакону, – никогда не существовало таких свобод, как сегодня. Каждый испанец делает, что ему нравится, может принимать участие в общественной жизни посредством выборов в синдикатах, муниципальных выборов и выборов избираемой части кортесов. Сегодня печать имеет свободу слова и ни одного испанца не наказывают за то, что его идеи не совпадают с идеями режима, и он может даже отстаивать их в компании друзей». Отрицая диктаторскую сущность своего правления, он утверждал: «Сегодня Испания управляется через народное волеизъявление»[3099].

Варварская природа режима вообще и Франко в частности обнажилась в 1963 году, когда судили и казнили коммуниста Хулиана Гримау Гарсиа. Член высшего партийного руководства, Гримау был арестован 7 ноября 1962 года в Мадриде. Его подвергли страшным избиениям и пыткам, а затем выбросили из окна генерального управления безопасности, чтобы скрыть следы истязаний. Несмотря на ужасные раны, 18 апреля Гримау предстал перед судом военного трибунала. Его приговорили к смерти за «военный мятеж» – такое обвинение предъявлялось за преступления, совершенные во время Гражданской войны. Гримау был одним из более чем сотни оппозиционеров, прошедших через военные трибуналы в первые месяцы 1963 года[3100]. Еще до суда Фрага заявил на пресс-конференции, что Гримау – отъявленный убийца. Помимо глупого шага министра, и сам суд был отмечен серьезными юридическими изъянами[3101].

По главным столицам Европы и Америки прокатилась волна демонстраций. В том, что суд над Гримау совпал с важным шагом в процессе реформ Католической церкви, начатых Папой Иоанном XXIII, отразилась политическая некомпетентность прислужников Франко и отход самого каудильо от повседневного анализа политических событий. Одиннадцатого апреля была опубликована либеральная энциклика Иоанна XXIII «Pacem in Terris»[3102], последовавшая за «Mater et Magistra». Оппозиция приветствовала ее, считая, что она направлена против режима. Энциклику, в которой Церковь выступила в защиту таких прав человека, как свобода ассоциаций, политического участия и выражения интересов национальных меньшинств, в Пардо расценили как удар в спину, нанесенный когда-то верным союзником. Франко приписал перемены, введенные Иоанном XXIII, успешному проникновению в Ватикан франкмасонов и коммунистов[3103]. Энциклика имела особенно громкий политический резонанс во время суда над Гримау.

Ходатайство о помиловании Гримау направили известные религиозные деятели со всего мира, политические лидеры, в частности Никита Хрущев, Вилли Брандт, Гарольд Вильсон и королева Елизавета II. Но Франко остался неумолим. Его растущее недоверие к Церкви выразилось в том, что он отклонил обращение по делу Гримау, полученное от кардинала Джованни Баттисты Монтини, архиепископа Милана[3104]. Девятнадцатого апреля собрался кабинет, чтобы обсудить вопросы об энциклике и приговор Гримау. Дело Гримау заняло основную часть времени. Осознавая международные последствия, Кастиэлья твердо выступил за помилование, но Франко решительно заявил, что Гримау должен умереть. Его поддержало большинство министров[3105]. Гримау был расстрелян 20 апреля[3106].

Посол в Париже Хосе Мариа де Ареилса, приехав в Мадрид, умолял Кастиэлью вмешаться и предотвратить казнь. Тот ответил, что уже пытался, но только восстановил против себя Франко и сплоченный кабинет. Последовавшая за этим волна международного возмущения существенно повредила попыткам режима изменить свой имидж. В частности, протесты во Франции сорвали планы де Голля ускорить интеграцию Испании в Европейское экономическое сообщество. Французский министр финансов Валери Жискар д’Эстэн отменил намечавшуюся встречу с каудильо[3107]. В ответ на протесты на встрече кабинета 3 мая 1963 года было принято решение создать Трибунал общественного порядка (Tribunal de Orden Pъblico), призванный впредь разбирать политические преступления как гражданские, а не как дела о военном мятеже. Однако это прозвучало неубедительно[3108]. Через четыре месяца после неприлично быстрого разбирательства были казнены варварским способом два анархиста, Франсиско Гранадос Гата и Хоакин Дельгадо Мартинес. Их задушили за недоказанное участие в организации взрыва в мадридской полицейской штаб-квартире. Эта казнь вызвала значительные протесты в мире, хотя и не такие громкие, как по делу Гримау[3109].

Реакция в мире на дело Гримау, последовавшая вскоре за протестами в связи с Мюнхеном, напомнила Франко международный остракизм 1945–1946 годов. Однако появились и серьезные отличия. Теперь, когда Испания все больше интегрировалась в мировую экономику, а испанцы постепенно привыкали к благополучию как следствию интеграции, возврат назад, за крепостную стену франкизма, был невозможен. Во всяком случае, силы, группировавшиеся вокруг каудильо во время «холодной войны», претерпели эволюцию. Армия была по-прежнему предана Франко, но прочая часть коалиции все больше расшатывалась. Даже Фаланга стала менее надежной: ее воинственные высшие чины постарели и коррумпировались, а молодые – циничные функционеры – стремились сделать карьеру. Монархистов Франко подозревал в том, что они хотят распахнуть дверь перед демократией и коммунизмом. Что еще важнее – позиция Католической церкви менялась с внушающей опасения быстротой.

На стол Франко ложились тревожные доклады. Их присылали его послы в Италии – Альфредо Санчес Белья – и при Святом Престоле – Хосе Мариа Дуссинаге. Оба предполагали, что в курии есть официальные лица, враждебно относящиеся к каудильо. Оба считали что Ватикан очень хотел бы легализации христианско-демократической партии в Испании под руководством Хоакина Руиса Хименеса, готового издавать католический журнал «Тетради для диалога» (Cuadernos para el Diaґlogo). Этот журнал стал бы весьма влиятельным. Как и многие другие католики,