того, чем он занимался, комиссар обладал значительной автономией. Более того, работоспособный Лопес Родо через несколько лет начал доминировать в правительственном подкомитете по экономическим вопросам (La Comisioґn Delegada de Asuntos Econoґmicos), формальным председателем которого был Франко. Этот подкомитет вскоре стал мини-советом министров. Вначале на нем присутствовали различные министры, связанные с экономическими проблемами. Однако по мере его превращения в реальное средоточие власти там часто обсуждали не только экономические дела, и другие министры выискивали предлог присутствовать на нем. Как и в те времена, когда он был секретарем министерства по делам правительства и имел первостепенное значение в подготовке и распределении правительственных дел, так и сейчас Лопес Родо играл подобную, и даже более важную роль, выступая с инициативами и координируя экономическую политику. Франко вводили в курс дел, только когда они поступали в подкомитет, предварительно подготовленные[3064]. Поскольку же у каудильо не было оснований сомневаться в лояльности протеже Карреро Бланко, он радовался тому, что ему не приходится вникать в утомительные экономические подробности.

Несмотря на несчастный случай, интерес к охоте поглощал Франко полностью. Едва оправившись, он снова начал каждый раз в конце недели ездить охотиться на юг[3065]. Но приблизительно в это время у каудильо появились признаки утомляемости, впервые в жизни он стал соблюдать ежедневную сиесту. Радуясь появлению телевидения в Испании, Франко все больше часов проводил у экранов многочисленных телевизоров, установленных в Пардо[3066]. Особенно ему нравились кинофильмы и спорт, прежде всего футбол. Возрождение испанского футбола с прибытием венгерских беженцев – таких как Ладислао Кубала, Ференц Пушкаш и Шандор Кочиш – вдохновляло Франко, считавшего победы мадридского «Реала» и испанской сборной своими победами[3067]. Каждую неделю каудильо играл теперь в тотализаторе (quiniela), иногда подписывая свои купоны «Франсиско Кофран». Дважды выигрывал. Между тем трудно представить себе Гитлера или Муссолини, играющих в тотализаторе[3068].

Надеясь поддержать инерцию, набранную экономическими реформами технократов, Кастиэлья и экономические министры предложили, чтобы Испания обратилась с просьбой о приеме в Европейское экономическое сообщество. Каудильо согласился, но крайне неохотно. Девятого февраля 1962 года испанский посол в Париже Хосе Мариа де Ареилса представил в Париже председателю ЕЭС Морису Кув де Мюрвилю официальную просьбу начать переговоры о вступлении в ЕЭС. В столицах стран, членов ЕЭС, началась мощная дипломатическая кампания. Просьба была обречена на провал из-за негативного отношения Франко к демократии. На примере с миссией МВФ он уже показал, что экономисты из демократических стран внушают ему подозрения. Теперь каудильо был еще больше убежден, что сближение с ЕЭС позволит его врагам шантажировать Испанию, принуждая ее к политической либерализации. Он и Карреро Бланко считали ЕЭС «царством франкмасонов, либералов и христианских демократов». Категорически не желая принимать какие бы то ни было политические условия, Франко начал поговаривать о том, что испанскую экономику следует оторвать от севера Европы и переориентировать ее торговлю на коммунистический блок. Это предложение показало, что он не только не знает экономических реалий, но настроен по отношению к масонству еще более воинственно, чем к коммунизму. ЕЭС все же согласилось начать переговоры об определенной форме экономического соглашения, но испанцам дали ясно понять, что до установления политических связей Испании придется провести серьезные конституционные перемены[3069].

Политические взгляды Франко не эволюционировали, несмотря на социальные и экономические перемены в стране. Все, что ему не нравилось, заставляло каудильо обращаться к риторике времен Гражданской войны. В начале 1962 года у него все еще вызывали раздражение слова дона Хуана о том, что он хочет быть королем всех испанцев. Франко презрительно комментировал, что за этим стоят «все, потерпевшие поражение: баскские и каталонские сепаратисты, коммунисты, анархисты, социалисты, все разновидности республиканцев, а также террористов – почему бы и нет? Ведь все они испанцы»[3070]. Когда 14 мая 1962 года Хуан Карлос женился в Афинах на греческой принцессе Софии и в церемонии приняли участие очень многие испанские монархисты, Франко приказал, чтобы этому событию придавали в Испании как можно меньше гласности и чтобы дон Хуан не фигурировал ни на одной опубликованной фотографии. Официальный представитель Франко, его министр ВМФ адмирал Фелипе Абарсуса (Abarzuza), направился в Афины на крейсере «Канариас», что, несомненно, символизировало победу в Гражданской войне. Когда Хуан Карлос и София в начале медового месяца специально приехали в Мадрид, чтобы засвидетельствовать свое почтение Франко, тот нарочно дал продолжительную аудиенцию президенту Традиционалистского сообщества (Comunioґn Tradicionalista) Хосе Мариа Валиэнте, представителю карлистского претендента на престол Карлоса Уго (Hugo)[3071].

Отказ Сообщества вести политические переговоры убедил Франко лишь в том, что Испания по-прежнему окружена вражескими силами, решившими покорить ее. Эта уверенность окрепла в нем вскоре после того, как промышленность захлестнула волна забастовок. В апреле и мае 1962 года забастовки прошли в шахтах Астурии и на металлургических заводах Страны Басков. Несмотря на повсеместное применение гражданской гвардии и полиции, а также жестокие меры подавления, стачки перекинулись в Каталонию и Мадрид. Остановленные не репрессиями, а повышением заработной платы, эти забастовки ознаменовали конец фалангистских вертикальных синдикатов и появление нового подпольного рабочего движения[3072].

Стачки носили скорее экономический, нежели политический характер. В условиях экономического оживления, которое последовало за строгими ограничениями, введенными по плану стабилизации с 1959-го по 1961 год, рабочие исполнились решимости добиться повышения уровня зарплаты. Победа убедила их, что государственные предприятия и промышленники частного сектора готовы платить, лишь бы избежать перебоев в производстве ценной продукции. Франко видел вещи в другом свете, относя недовольство рабочих на счет иностранных агитаторов. Каудильо до глубины души возмутил поток выражений солидарности с испанскими стачечниками из Франции, Италии, Германии и Британии. Его поразило и то, что многие священники выразили поддержку рабочим, особенно в Стране Басков. По мнению Франко, деятельность организаций «Католическая рабочая молодежь» (Juventud Obrera Catoґlica) и «Рабочее братство Католического действия» носила отнюдь «не апостольский» характер, а скорее «открывала путь коммунизму»[3073]. Публично и в частных беседах он постоянно оперировал фразеологией времен Гражданской войны – «враги», иностранные коммунисты и масонские агитаторы[3074].

Публичный анализ забастовок рабочих был сделан им 27 мая 1962 года в Серро-Гарабитас, известном по осаде Мадрида во время Гражданской войны. Сам выбор места для проведения мероприятия носил характер агрессивной символики. Перед аудиторией – фалангистскими ветеранами Гражданской войны из «Национального братства временных лейтенантов» (Hermandad Nacional de Alfereces Provisionales), Франко сказал, что забастовки не имеют особого значения, а за границей их приняли всерьез только из-за необузданных выступлений «странных баскских сепаратистских священников или из-за оплошностей некоторых экзальтированных