с таким размахом рассыпал по небу морозные осколки дроблёного алмаза, что я могу лишь смотреть вверх с приоткрытым ртом.

Майкл тоже задирает голову. Мы позволяем этому мерцающему чуду наполнять нас. Я одновременно чувствую себя вечной и только что рождённой — и бесконечно привилегированной тем, что живу в мире, где существует такая величественность. В темноте рука Майкла находит мою.

— Чёрт возьми, — говорит он после десяти минут тишины, залитой звёздами. — Там наверху написана целая философия.

Мои губы изгибаются в улыбке. Я обожаю, когда он уходит в размышления.

— Правда? И что ты там читаешь, на небе?

— Целую книгу. О том, какие мы крошечные. И одновременно о том, что мы полная противоположность этому. Ну вот подумай. Никто другой никогда не переживёт этот момент точно так же. Только ты и я. — Его большой палец рисует круги на тыльной стороне моей ладони. — Никакие другие двое людей, за всю бесконечную жизнь Вселенной, не будут стоять наэтой вершине вэту ночь, глядя наэти звёзды и держась за руки. Это дар только для нас и ни для кого больше. А значит, мы вовсе не ничтожны. Мы бесконечны. Мы проживаем целые жизни, полные мгновений, которые не испытает ни одна другая душа. Это делает насгигантами.

Моё внимание уходит от неба к нему. Мне бы и в голову не пришло посмотреть на это так. Ни за что на свете. Я смотрю на его безнадёжно красивое лицо, приоткрыв губы, и чувствую, как сердце раздувается до невозможных размеров.

И затем, хотя я готова поклясться, что этот момент уже не может стать совершеннее, он всё-таки становится.

— Мина… — в звездном свете его глаза теплеют и будто расширяются. — Я отчаянно в тебя влюблён. Я хочу, чтобы ты это знала.

— Я тоже отчаянно в тебя влюблена.

Вот и всё. Просто… легко. Истинно. Констатация факта, которая никого не удивляет.

По дороге домой Майкл держит мою руку поверх рычага передач. Я изучаю его профиль и думаю, смогу ли я вообще сесть на тот самолёт через четыре дня.

Я не могу этого представить.

Не то чтобы этот мужчина был идеален. Почти месяц вместе позволил мне выловить кое-какие недостатки, и в каком-то смысле коллеги Майкла были не так уж неправы. Со мной он никогда не бывает грубым, но своё обаяние приберегает для горстки людей, которых считает интересными: для меня, для вахтёра-шахматиста в нашем доме, для его друга Бена с работы, с которым я когда-то училась в школе и который, кажется, единственный вForsythe & Winter, кого Майкл по-настоящему уважает.

Остальным от него достаётся немного. На людях он вежливо-сдержан, но его терпение быстро истончается, когда кто-то путается в ситуациях, которые ему кажутся элементарными. Например, когда девушка в продуктовом магазине долго возится со сдачей или бариста в кофейне на нашем квартале пишет моё имя неправильно и минут пять подряд выкрикивает имя мультяшной рыбки, прежде чем мы понимаем, что готовмой латте с фундуком. Тогда слова Майкла становятся достаточно резкими, чтобы сквозь вежливую оболочку проступило раздражение.

Ему также требуется куда меньше сна, чем мне. Он ложится поздно и встаёт рано. В будни он читает свои пятьдесят страниц утром, что дарит мне немного дополнительного времени, но в квартире недостаточно хорошая звукоизоляция, чтобы я могла продолжать спать, пока он гремит на кухне, готовя завтрак. Поэтому после работы я дремлю. Иначе я бы просто рассыпалась — совершенно не способна существовать на пяти-шести часах сна, которые каким-то образом поддерживают его.

Никто не идеален, и я не жду, что даже несравненный Майкл Дрейк нарушит это правило. Более того, мне нравится, что он не Принц Очарование.

Иначе я бы заподозрила неладное.

Вернувшись с обсерватории, мы занимаем привычные места на диване и потягиваем вино в темноте.

— Я ещё не купила билет, — говорю я.

Он резко втягивает воздух и ставит бокал на журнальный столик. В полумраке трудно разглядеть, но мне кажется, его рука дрожит.

— Почему? Ты недостаточно зарабатываешь в этой ипотечной конторе?

— Нет, платят они нормально. Просто… я больше не уверена, что хочу лететь.

Он наклоняется ближе и бережно обхватывает мою щёку.

— Но ты должна. Это значит гораздо больше, чем просто сесть на самолёт. Я это знаю. И ты тоже.

Я отстраняюсь, чтобы лучше видеть его лицо, борясь с комком, подступающим к горлу.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь, чтобы я осталась?

— Нет. Боже. Я бы руку себе отрубил, лишь бы ты осталась. Но… я не стал бы отрубать твою. Если ты понимаешь, о чём я.

Я качаю головой. Хотелось бы не понимать его с такой мучительной точностью. И ещё не подозревать, что он, возможно, прав.

— А если бы ты поехал со мной?

Он издаёт болезненный звук и отворачивается. Его отсутствие я ощущаю, как ледяной зимний порыв.

— Я не могу, Мина.

— Не можешь? Почему? Судя по всему, у тебя достаточно накоплений. И я знаю, тебе пришлось бы уволиться, но… разве твоя работа настолько незаменима? Ты почти о ней не говоришь. Не похоже, чтобы она тебе так уж нравилась.

Он смотрит в окно; профиль освещён отблесками гавани.

— Всё не так просто. У меня есть… обязательства.

Я хмурюсь. Слово «обязательства» так ему не свойственно, что я даже не представляю, что он имеет в виду.

— Перед кем?

— Перед братом.

Я часто-часто моргаю.

— Я думала, вы не общаетесь.

— Не общались, — он трёт виски. — Почти год после смерти Лили. Но в последнее время он… переживает тяжёлый период, и я ему помогаю. Или пытаюсь. Мы ещё не виделись, но за последние пару месяцев снова начали общаться. Возможно, это мой шанс, наконец, всё исправить. Я должен быть здесь.

Последние пару месяцев. Я почти забыла, как Сара и Брук настаивали, что он ведёт себя странно, но теперь всё встало на свои места.

Я тянусь к нему. Но Майкл отстраняется, непривычным для него образом, сутуля плечи.

Моё сердце смягчается.

— Тогда ты прав. Тебе стоит остаться, пока всё не станет прочным и надёжным. Как ты думаешь, сколько на это уйдёт? Полгода? Год? Я могла бы подождать. Мы могли бы поехать потом, когда ты будешь готов.

Он яростно проводит рукой по волосам, которые тут же снова падают ему на лоб.

— Но в этом-то и дело. Люди всегда так говорят. А потом не едут. Никогда неживут. Я не могу позволить тебе попасть в эту ловушку ради меня. Я просто знаю: если ты не поедешь сейчас…

Он не заканчивает